Серпинер стоял у двери, не зная, отвечать ему или продолжать глупо улыбаться. С Нергалем он работал уже несколько лет и, хотя виделись они нечасто, успел понять, что тот за человек, и именно поэтому поведение советника показалось ему на этот раз странным. Отношения начальника и подчиненного, офицера германской разведки и его тайного агента, не располагали к откровениям и отвлеченным беседам, да еще на темы человеческого свойства. По-видимому, что-то произошло, заключил для себя Серпинер, но, как это может сказаться на нем самом, представить пока не мог. Поэтому он традиционно избрал некий средний, нейтральный тон полусоглашательства:
— В определенной мере, герр полковник, вы правы, но мне кажется, немцы по рождению всегда остаются немцами…
— Немцы по рождению, немцы по рождению… — повторил Нергаль задумчиво, поднес к трубке спичку и, пыхнув несколько раз дымом, продолжал: — Вы знаете, кто такой Хельмут Мольтке? Так вот, он сказал: «Пруссия во главе Германии, Германия во главе мира…»
Советник хотел еще что-то добавить, но тут в дверь постучали и на пороге возник давешний человек с подносом на растопыренных пальцах. Его круглое гладкое лицо лоснилось, разобранные на прямой пробор темные волосы были густо смазаны чем-то жирным. Действуя ловко и сноровисто, половой быстро составил на стол большой графин, высокие, пригодные скорее для вина рюмки и тарелки с закусками, на одной из которых, перемешанные с луком, лежали куски жирного залома.
А ведь действительно, с полковником что-то происходит, думал журналист, наблюдая, как тот лихо опрокинул полную рюмку водки и потянулся за селедкой. Раньше во время встреч Нергаль позволял себе лишь пригубить чего-нибудь спиртного, хотя ему, Серпинеру, следуя русской пословице, наливал полной мерой. Что у трезвого на уме… — усмехнулся про себя журналист и вновь потянулся к графину, но, наткнувшись на прямой взгляд жестких глаз полковника, едва не отдернул руку. Последовавшие за этим слова окончательно поставили Серпинера на место:
— Рапорт при вас?
Журналист засуетился, лихорадочно полез за отворот потертого, мешковато сидящего сюртука и достал сложенные в несколько раз листы бумаги. Не говоря больше ни слова, Нергаль углубился в чтение, по мере которого выражение его лица становилось все более и более хмурым. Наконец, он отложил бумаги и поднял глаза на своего агента:
— Когда арестовали Желябова?
— Вчера. Где-то между полуднем и одиннадцатью вечера.
— Откуда вам это известно? — Посаженные близко к носу глаза Нергаля стволами пистолетов уперлись в лоб журналиста. Серпинер знал эту манеру полковника смотреть чуть выше бровей собеседника — ничего хорошего лично ему она не обещала.
— В соответствии с вашим указанием я познакомился и коротко сошелся с одним, заговорщиком из «Народной воли». Его зовут Гриневицкий, Игнатий Иоахимович Гриневицкий.
— Из поляков? — Нергаль продолжал буравить Серпинера взглядом.
— Так точно. Сын обнищавшего польского дворянина Минской губернии. Учился в технологическом институте, но выгнали.
Журналист замолчал. Нергаль в задумчивости поднял к глазам бумаги, еще раз их просмотрел.
— Это означает фактический разгром организации, — заметил он. — В январе арестован Окладский, затем полиция накрыла конспиративную квартиру, захватила типографию и мастерскую, где они готовили свои бомбы. Теперь вот Андрей Желябов…
Серпинер встрепенулся. Он и раньше подозревал, что у Нергаля в «Народной воле» есть еще, по крайней мере, один источник информации, с помощью которого полковник перепроверял его донесения. Теперь же, судя по тому, что тот знал даже имена заговорщиков — а их в своих рапортах Серпинер никогда не указывал, — подозрение превратилось в уверенность. Полковник меж тем убрал бумаги в карман теплой, стеганой куртки, взял со стола трубку.
— Налейте себе, Серпинер! Можете и мне, но немного. Когда ваша работа окончена, моя еще только начинается…
Почувствовавший себя поощренным Серпинер наполнил рюмки водкой. По опыту он знал, что Нергаль не ограничится письменным докладом и захочет знать его мнение о складывающейся ситуации, а заодно и как можно больше мелких фактов и деталей. Журналист не ошибся.
— Так вы тоже считаете, что заговорщики стоят на пороге полного провала? — полковник чиркнул спичкой и замер, глядя на Серпинера и тем подчеркивая важность своего вопроса. Потом закурил, бросил спичку на тарелку, где она с шипением потухла.
— Не берусь об этом судить, герр полковник. — Свет керосиновой лампы играл на стекле пузатого графина. — Организация глубоко законспирирована, и даже Гриневицкий о многом, скорее всего, не знает. — Журналист поднял глаза на Нергаля. — Лично он считает, что и типографию, и мастерскую полиции выдал Иван Окладский, и многие разделяют такое мнение. Впрочем, какое теперь это имеет значение…
Советник пыхнул трубкой, спросил, не вынимая ее изо рта:
— Вы хотите сказать, что «Народная воля» отказывается от проведения террористических актов?..
