Год быка--MMIX полностью

Но почему же этот ученик не смог ничего услышать даже тогда, когда Учи­тель «сказал вам все, что слышал от Отца Моего»? Автор доста­точно ясно показывает нам, каким образом Левий сос­тавляет свой пергамент: «Смерти нет... Вчера мы ели сладкие весен­ние баккуроты...» Чита­ющий эти строки Пилат думает, что за этими словами какая-то глубина, мудрость. А это всего лишь поверх­ностное скольжение взгляда, сосредоточен­ного исключи­те­льно на внешней стороне дела, вос­произве­дение слов и описание дей­ствий Учителя без какого-либо понимания их подлин­ного смысла. Поэтому Иешуа так реши­те­льно дезавуирует весь пергамент Левия. И добавляет, между про­чим, ещё кое-что: «Эти добрые люди… ничему не учились и все пере­путали, что я говорил. Я вообще начинаю опаса­ться, что путаница эта будет про­должаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной».

Вот имен­но поэтому Левий и его рабское лжесвиде­тель­ство являются не меньшим гре­хом, по мнению Автора, чем преда­тель­ство Иуды или трусость Пилата. Эти двое погубили себя и земную жизнь Учителя, но не могли помешать делу спасения всех оста­льных. А Левий, призван­ный донести слова и дела Учителя, не может этого сделать. Потому что нет у Левия даже ответной любви к ближ­нему, он жесток и злобен, вот и получа­ется у него вместо спаси­те­льного смысла слов – «медь зве­ня­щая или кимвал звучащий» /1Кор 13,1/.

Соб­ствен­но, Левий у Булгакова стано­вится первым фарисеем Ново­го Завета, зацик­лен­ным на внешней стороне заповедей и притч, и не способным понять их духовный смысл. Поэтому обли­чение Иисусом фарисей­ства относится и к этому герою. Хотя ещё раз повторю, это условная, обобщен­ная фигура, речь не идёт о евангелисте Матфее. Ну и кроме всего про­чего, у Булгакова были личные при­чины, чтобы обличать Левия как кол­лектив­ный образ москов­ской интел­лигенции. Вот уж чьи фари­сейские писания не раз вонзались в спину Автора как тот самый остро заточен­ный нож Левия. Но с другой стороны, Булгаков и сам был частью твор­ческой интел­лигенции. Его обли­чение фарисей­ства имеет целью и самого себя. Обли­чение греха вообще имеет смысл, прежде всего, как способ самосо­ве­р­шен­ство­вания, чтобы самому избежать этого.

Хотя Автор особо пристрастен к Левию, он в равной степени обличает всех трёх учеников, вы­деляя каждому по главному обвинителю: Иуду через парал­лель с Алоизием обличает мастер, Пилата – Иешуа, Левия – Воланд. Это уравни­вание имеет вполне ясное зна­чение: Все трое были в близких отно­шениях с Учителем и не смогли ответить на его любовь. Имен­но из-за недостатка энергии любви, они не способны к глубин­ной интуиции, к мыш­лению образами, идеями, а не словами или схемами. Поэтому их волнует то­лько внешняя, мате­ри­а­льная сторона бытия, рабами которой они являются.

Подчинение внешним обстоя­тель­ствам воз­можно тремя раз­ными способами. Для того и пона­добились три образа учеников, про­валив­ших жизнен­ный экзамен. Левий – раб своего ви­дения про­шлого, для него важнее всего древние пергаменты, на которых записаны мнения авторитетов. Пилат – раб своего ви­дения буду­щего, раб внешних обстоя­тель­ств, определяющих его благополучие. Иуда – раб поверх­ностного ви­дения настоя­щего. Все трое не могут раз­личить под поверх­ностью со­бытий их подлин­ную глубину, интуитив­но ощутить, почув­ство­вать или про­считать тот самый скрытый план.

Пилат лишь после Казни во сне понимает, наско­лько неверным было его ви­дение ситуации, и что сам выбор между кесарем и Иешуа был ошибкой. Общение с Учите­лем, общая символи­чес­кая жизнь открывает ученикам двери в духовный мир кол­лектив­ного бес­со­зна­те­льного, где хра­ни­тся план, но главное – запас духовной энергии. Этого запаса у Пилата хва­тило, чтобы увидеть внут­ре­н­ним взором и рас­сказать Каифе печа­льную судьбу города и храма. Но его не хватило, чтобы увидеть в подлин­ном свете себя и свою судьбу. Зависящая от внешних сил самооценка, как та блестящая на солнце рябь, не даёт увидеть «чистую реку воды жизни».