Я сняла комнату в портовой гостинице и в последующие дни не раз пожалела о своей поспешности, ибо выбрать дальнейший путь оказалось отнюдь не легко. Все это время я почти не смыкала глаз. Комната наша примыкала к башне, где ежечасно звонил колокол, и каждый удар лишь напоминал мне, как долго я лежу без сна, тревожась о нашем будущем. Перед рассветом, когда я готова была уснуть от усталости, просыпались чайки и поднимали такой крик, будто с восходом солнца миру придет конец.
Однако вскоре выбор был сделан за меня. Как-то утром, лишь только заголосили чайки в порту, хозяин гостиницы – человек, по видимости, порядочный – замолотил в мою дверь. В сильном волнении он поведал, что какой-то молодой господин справляется обо мне по всему городу.
– Только не серчайте, но он на каждом углу кричит, что вы-де украли его фамильные драгоценности. Я-то ему не поверил, так и знайте. Будь вы воровка, стали бы вы снимать комнату под своим именем? И вот еще что чудноґ. Он все расспрашивал о вашем ребенке, будто дитя его занимает куда больше драгоценностей. Я не любитель совать нос в дела постояльцев, но от этого молодца жди беды. Если вам дорога жизнь, садитесь на ближайший корабль, куда бы он ни шел.
По странной случайности единственным судном, отбывавшим в то утро, оказалась каракка, груженная свинцовыми чушками из Скалистого края, и направлялась она к великим стеклодувам Венеции. Я ничего не знала об этом городе на воде, а ветхая посудина у причала, похоже, едва была пригодна для плавания. Но, как я сказала, у меня не было выбора. А потому, сняв на деньги Бредфордов каюту, я покинула Англию на борту судна, полнившегося той самой рудой, по которой я ступала всю свою жизнь. Качаясь с малышкой в парусиновой койке, я быстро потеряла счет дням и уверилась, что на этом наша история и закончится: зеркально-зеленая вода хлынет сквозь щели в досках и унесет нас двоих в бездну.
И вот однажды утром я обнаружила, что море тихо, а теплый воздух сдобрен кардамоном. Я взяла малышку на руки и вышла на палубу. Я никогда не забуду, как ослепительно сияли на солнце белые стены и золотые купола и как сам город сползал по склону, окаймляя широкую синюю гавань. Я спросила у капитана, что это за край, и он ответил, что мы прибыли в портовый город Оран, основанный андалузскими арабами.
В моей каюте лежала книга Элинор – одна из немногих вещей, что я взяла с собой. Это был столь дорогой ей последний том «Канона врачебной науки» Авиценны. Хотя весила книга немало, я сохранила ее в память об Элинор и о наших совместных трудах. Когда-нибудь, сказала я себе, я овладею латынью и выучу эту великую книгу наизусть. Читая ее, мы с Элинор всегда дивились тому, что язычнику, жившему так давно, удалось накопить столько знаний. Сколько же открытий, подумала я, совершили с тех пор мусульманские врачи? И тут во мне зародилось убеждение, что я попала в этот солнечный город не случайно, а затем, чтобы глубже изучить ремесло, ставшее моим призванием.
Капитан как мог отговаривал меня высаживаться на берег, рассказывая о варварийских пиратах и свирепых испанских изгнанниках. Убедившись, однако, в моей непреклонности, он любезно мне помог. Об Ахмед-бее слышать ему доводилось, что было неудивительно, ведь благодаря своим странствиям и трактатам этот ученый муж стал известнейшим врачом Варварии. Самое удивительное в этой истории – во всяком случае, для меня, учитывая мои обстоятельства, – это то, как быстро бей согласился меня к себе взять. Впоследствии, когда мы познакомились ближе, он поведал мне, что в этот самый день, во время полуденной молитвы, попросил Аллаха сжалиться над уставшим стариком и послать ему кого-нибудь в помощь. Вслед за тем он вошел на женскую половину дома и увидел меня – с чашкой кофе в руках, в окружении его жен.
Я тоже стала его женой, если не во плоти, то в глазах света. Он объяснил, что здесь это единственный способ ввести женщину в дом. Поскольку было очевидно, что я не девственница, мулла не потребовал согласия опекуна мужского пола, чтобы провести обряд. С тех пор мы с доктором часто беседуем о вере – о твердой, как алмаз, вере, отмеряющей каждый миг его бытия, и о жалких клочках ее, сохранившихся в моей душе. Моя вера представляется мне знаменем на крепостной стене, потускнелым и в дырах от пуль, и если когда-то и была на нем эмблема, то теперь ее не разглядеть. Я говорила Ахмед-бею, что во мне не осталось веры. Надежда – может быть. Мы сошлись на том, что пока этого достаточно.
