Бей – самый мудрый и добрый человек из всех, кого я когда-либо знала. И уж конечно, самый кроткий и сладкоречивый. Он весьма похвально отзывался об умениях, с которыми я пришла к нему, но за минувшие годы я столькому у него научилась, что теперь понимаю: медовые речи были лишь проявлением присущей его народу учтивости. Врачебная наука Ахмед-бея не полагается на острые орудия и раскаленные банки, какие используют хирурги-цирюльники у нас дома. Его метод – укреплять и подпитывать, изучать здоровое тело и исследовать природу болезни: как она распространяется, на кого, как протекает у разных людей.
Когда я прибыла сюда, Ахмед-бей уже совсем отчаялся, ибо мусульмане так оберегают своих жен, что те содрогаются при одном виде чужого мужчины у своей постели, и много лет он сокрушался о том, сколько мужей обрекают жен на смерть, вместо того чтобы послать за врачевателем. А потому, полагаю, он взял бы любую женщину, не обделенную умом и готовую у него учиться. Я вознаградила его доверие тем, что помогла многим женщинам разрешиться от бремени и наставила их, как заботиться о здоровье ребенка и своем собственном. Я продолжаю изучать врачебное дело и надеюсь посвятить работе здесь всю оставшуюся жизнь. Я вновь читаю Авиценну, или Ибн Сину, как меня научили его называть. Только не на латыни, как когда-то мечтала, а по-арабски.
Глаза мои не сразу привыкли к здешним краскам. Того, кто долго жил в тумане, их яркость ослепляет. Здесь встречаются цвета, какие не опишешь человеку, никогда их не видевшему. Если вы никогда не видели апельсин, сможете ли вы назвать его цвет? За окном у меня растут плоды, называемые хурмой, порой они блестят на фоне голубого неба, точно свежекованая медь на солнце, а иногда оттенок их ближе к золотисто-розовому румянцу на щеках внуков Ахмед-бея, что беспорядочно носятся во внутреннем дворе женской половины.
Каждого цвета здесь в избытке, исключая лишь зеленый. Трава тут не растет, а пальмовые листья покрыты тонким слоем пыльно-желтого песка. Пожалуй, больше всего мне не хватает именно зеленого. Как-то раз в великолепной библиотеке Ахмед-бея я нашла большую книгу в кожаном переплете цвета летних пастбищ в моих родных краях. Я принесла книгу в свои покои и поставила на столе, чтобы любоваться ею и давать отдых глазам. Я и не подозревала, что это священный текст, дотрагиваться до которого неверным запрещено. То был единственный раз за все три года, когда бей был со мной строг. Выслушав мое объяснение, он извинился, а затем прислал мне шелковый ковер с изображением дерева, которое арабы называют словом «аниса» – «древо жизни». Его переплетающиеся ветви и листья зеленее любого растения, какое могла вырастить Элинор в том чудесном саду нашего прошлого.
Не только глазам, но и ушам моим пришлось приспосабливаться к новой жизни. Если прежде я боялась тишины, то теперь я ее жажду. День и ночь здесь стоит шум. Улицы запружены людьми, коробейники кричат не умолкая. Сейчас закат, и из сотни высоких минаретов звучит призыв к молитве, настырный и задушевный. Первый час после вечерней молитвы – мое любимое время для прогулок по городу: воздух становится прохладнее, и жизнь замедляется. Многие женщины меня знают и, повстречав на улице, приветствуют. По местному обычаю, ко мне обращаются по имени моего первенца, так что здесь я не Анна Фрит, а ум Джа-ми – мать Джейми. Отрадно слышать, как его поминают.
Я долго не могла выбрать имя для дочери миссис Бредфорд. Во время того ужасного плавания я была убеждена, что мы погибнем. Когда же мы оказались здесь, Ахмед-бей предложил назвать девочку Айша, что означает «жизнь». Уже потом я услышала, как женщины на базаре называют этим же словом хлеб. Подходящее имя, ведь она придавала мне сил.
Она дожидается во дворе и, едва завидев меня, скачет мне навстречу – белый хайек волочится в пыли – прямиком через огород, где Марьям, старшая жена Ахмед-бея, выращивает пряные травы, которые добавляет себе в чай. В воздухе разливается терпкий запах мяты и лимонного чабреца. Марьям бранится, а у самой на лице с наколотыми рисунками добродушная улыбка. Я тоже улыбаюсь старушке, говорю «салам» и тянусь за своим хайеком, что бесформенно и услужливо висит на крючке у двери.
Я оглядываюсь по сторонам в поисках второй дочки. Она прячется за фонтаном с синей плиткой. Марьям движением головы указывает где. Я делаю вид, что не замечаю ее, и прохожу мимо, громко называя ее по имени. Затем быстро оборачиваюсь и подхватываю ее на руки. Она булькает от восторга, мягкие ручки гладят мои щеки, детские губы покрывают мое лицо мокрыми поцелуями.
Я произвела ее на свет здесь, в гареме. Ахмед-бей помогал при родах, а вот с выбором имени помощи не потребовалось. Я накидываю хайек ей на голову, и привычным движением она поправляет его, чтобы видны были только большие серые глаза. Точь-в-точь как у ее отца.
Помахав Марьям на прощанье, мы толкаем тяжелую дверь из тикового дерева. Теплый ветер подхватывает наши покровы. Айша берет меня за одну руку, Элинор – за другую, и вместе мы ступаем в гудящую суету нашего города.
