Взобравшись на Антероса, мистер Момпельон поскакал домой, а я пошла в другую сторону – к «Горняцкому дворику», справиться, нельзя ли одолжить назавтра двуколку. Утро было таким холодным, что изо рта у меня валил пар, и, чтобы разогнать кровь, я пустилась бегом. Трактир у нас – очень древняя постройка, после церкви, пожалуй, самая древняя во всей деревне. Но если церковь ровная и высокая, то трактир похож на пузатый бочонок под соломенной крышей. В отличие от остальных деревенских домов, он сделан не из камня, а из обтесанных досок, покрытых известкой с конским волосом. С годами доски так прогнулись и искривились, что передняя стена стала выпирать, подобно брюху пьяницы. Как и церковь, «Горняцкий дворик» – общественное место, и далеко не последней важности: здесь не только находят приют любители хмеля, но и проводятся собрания горных присяжных и заседания горнорудного суда, где решаются все вопросы, касающиеся добычи и продажи свинца.
Пройдя через просторный внутренний двор, вы попадаете в большую залу с такими низкими потолками, что горнякам приходится пригибать голову на входе. Я поспешила в тепло. Жаркий огонь хорошенько прогрел воздух в зале. В трактире было необычайно много народа для буднего дня, в том числе и мой отец. Он был уже изрядно пьян.
– Дочка, да ты заледенела, точно ведьмина титька! Дай-ка я куплю тебе кружку эля, он вернет румянец твоим щекам. Эль – лучшая подкладка к плащу голого человека, а?
Я замотала головой, сказав, что в доме священника меня ждут дела. Я не стала спрашивать, отчего он сам не занят работой, когда на нем четыре рта.
– У, чертова девка! Тебе родной отец предлагает. Опосля поделишься мудростью с этим своим преподобным пустословом. Скажи ему, что сегодня ты выучила ценный урок. Что в бочонке эля больше благодати, чем в четырех Евангелиях. Что солод куда лучше растолкует пути Господни, чем вся Библия. Скажи ему. Скажи, что впитывала мудрость у ног своего старика!
Что заставило меня произнести следующие слова, я не знаю. Как я уже говорила, я вовсе не ханжа, и к тому же долгие годы жизни с отцом должны были научить меня, что не следует бранить его на глазах у товарищей. Но голова моя полнилась отрывками из Писания, и в ответ на его богохульство с языка сами собой сорвались строки из Послания к Ефесянам:
– Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших, а только доброе для назидания в вере[22].
Эту фразу я выучила много лет назад, задолго до того, как узнала, что такое «назидание».
Дружки отца от души посмеялись над его речами, но, услыхав мой неумолимый ответ, стали потешаться уже над ним.
– Эй, Джосс Бонт, да твой щенок умеет кусаться! – сказал один из них, и при взгляде на отцовское лицо мне захотелось, чтобы все они тотчас умолкли. Отец мой – беспутный негодяй, даже когда не пьет. Но хмель делает его поистине опасным. Кровь прилила к его лицу, ухмылка превратилась в оскал, еще немного – и он переступит черту.
– Не мни себя святошей только потому, что знаешь всякие там высокие слова и священник со своей мадам на тебя не нарадуются. – Он с силой надавил мне на плечи, и я опустилась на колени. Его пальцы оставили на моей косынке жирные следы. Взгляд мой уперся в его портки, от них дурно пахло. – Видишь? Говорил же, будешь учиться у моих ног, и чтобы не прекословила! А ну-ка, принесите мне уздечку для сварливых!
Отцовские собутыльники пьяно загоготали, и меня обуял страх. Я вспомнила лицо матери в маске с металлическими прутьями, ее отчаянный, дикий взгляд, нечеловеческие звуки, исторгавшиеся из ее глотки, когда железный кляп давил на язык. Отец надел на нее это орудие пыток за то, что она прилюдно выбранила его за беспробудное пьянство. Мать носила его целые сутки, пока отец водил ее по деревне, издеваясь над ней и дергая за цепочку, чтобы железо вонзалось в язык. Увидев ее в этой жуткой маске, я – тогда еще совсем крошка – в ужасе убежала и спряталась. Когда отец наконец допился до беспамятства, какая-то добрая душа перерезала кожаный ремешок и освободила мою мать. Язык у нее был изодран в кровь и так распух, что она еще несколько дней не могла говорить.
Руки отца давили на плечи, но отчего-то казалось, что они у меня на шее, душат меня. Горло сжалось, начались рвотные потуги. Во рту накопилась слюна, и моим первым побуждением было выплеснуть все прямо на него. Но я знала, что если сделаю это на глазах у его дружков, он изобьет меня до полусмерти. Одна из причин, почему я не прониклась к Эфре дочерней любовью, была именно в том, что она позволяла отцу бить меня, раз за разом, и никогда за меня не вступалась. Лишь изредка подавала голос, если удар приходился по лицу: «Не порти девичью красу, иначе ее потом ни за кого не выдашь».
