Через Стоуни-Миддлтон путники прошли без приключений; держась на некотором отдалении, местные жители выкрикивали добрые напутствия и даже оставили возле мильного столба овсяных лепешек и флягу с элем. На середине пути один крестьянин пустил их переночевать в теплом коровнике. Неприятности начались в Бейквелле, куда они добрались ближе к полудню. В городе был базарный день, на улицах собралось много народу. Кто-то из горожан узнал Мэгги и закричал: «Баба из чумной деревни! Берегись! Берегись!»
Брэнд поежился.
– Да простит меня Бог, я бросил ее и дал деру. Я в Бейквелле с малых лет не бывал, а с тех пор, поди, так сильно переменился, что и не узнать. Вот я и подумал – авось без Мэгги еще сумею добраться до своих.
Однако доброе сердце не позволило Брэнду уйти далеко.
– Послышались крики, и я испугался, вдруг она в беде. Она была добра ко мне в этом суровом доме – могла, конечно, поварешкой хватить, если что не нравилось в моей работе, но и заступалась за меня не раз. Так вот, значится, пробрался я обратно и спрятался за овощным прилавком. И тут увидал, что там творится. Люди набирали гнилых яблок из свиного корыта и швырялись ими в Мэгги. И кричали в один голос: «Прочь! Прочь! Прочь!» Уж поверьте, Мэгги и сама бы рада оттуда убраться, только она ведь не шибко расторопна, а тут еще со всех сторон галдят, вот она и заметалась туда-сюда. Тогда я подбежал к ней, схватил за руку и потащил за собой, а эти, с яблоками, все кидаются и кидаются. И тут ее точно громом поразило. Вся обмякла, завалилась набок, и нога у ней как тряпичная стала. «Господи, помоги, – говорит. – Шагнуть не могу, будто чушку свинца привязали». То были последние слова, что я от нее слышал. Она рухнула прямо посреди дороги. А толпа от этого еще больше рассвирепела. Мальчишки стали швыряться камнями, и я подумал, если они все за это возьмутся, тогда уж нам конец. Вашему преподобию не по нраву придется то, что я сделал дальше. Углядел пустую тележку, кинулся и схватил ее. Каким-то чудом мне достало сил водрузить туда Мэгги. Торговец осыпал меня проклятьями, но приближаться не смел. Решил, верно, что тележка теперь зачумленная. На обратном пути я ни разу не остановился. Боялся, вдруг и в других местах на нас пойдут толпой.
Едва живой от изнеможения, он содрогнулся и заплакал.
Мистер Момпельон обнял мальчика за плечи и прижал к себе.
– Ты поступил правильно, Брэнд, даже взяв тележку. На сей счет не тревожься. Однажды, когда это испытание будет позади, ты сможешь вернуть ее. Не думай более об этом. Не сомневайся: ты все сделал как надо. Ты мог бежать, ища спасения для себя, однако твое верное сердце побудило тебя возвратиться. – Он вздохнул. – Это поветрие всех нас сделает героями, желаем мы того или нет. Но ты – первый из них.
Черити принесла еще съестного, и, придерживая Мэгги, мы попытались влить ей в рот несколько ложек бульона. Однако усилия наши были напрасны: она не могла пошевелить языком, чтобы протолкнуть жидкость в глотку. Все потекло наружу. Я размочила в бульоне кусочек овсяной лепешки, но жевать бедняжка тоже не могла. По ее левой щеке прокатилась крупная слезинка и вместе с нитями слюны повисла на подбородке. Несчастная Мэгги! Стряпня была для нее любимым делом и смыслом жизни. Что же с ней станется, если она всего этого лишится?
– Да будут прокляты эти Бредфорды!
Не успела я опомниться, как слова сами слетели с моих губ. Мистер Момпельон взглянул на меня, однако без упрека.
– Не утруждай себя, Анна, – сказал он. – Уверен, Господь уже позаботился об этом.
Ходить за Мэгги было Джейкобу Мериллу не по силам, ведь он и так растил десятилетнюю дочь и пятилетнего сына в тесной убогой хижине. Однако он согласился приютить у себя Брэнда, пока тому не подыщут жилье получше. Мистер Момпельон намеревался отвезти Мэгги в пасторский дом, но мне подумалось, что если ко множеству тяжелых обязанностей, какие взвалила на себя его жена, прибавится еще и уход за лежачей больной, то она совершенно выбьется из сил. Я сказала, что охотно возьму Мэгги к себе, нужно только придумать, как ее туда доставить. В нынешнем своем положении, рассудила я, она не погнушается лежать в доме, где водилась чума. До утра ее решено было оставить у Мериллов, чтобы тепло и покой помогли ей восстановить силы.
