Время превратилось в веревку, что разматывается ленивой спиралью. Выпроставшаяся нить вильнула в сторону, расползлась вширь, и я заскользила по ней, как листок на ветру. Я парила в легких теплых потоках, возносясь высоко-высоко над Уайт-Пиком, взрезая серые облака, жмурясь на слепящем солнце. Откуда-то донесся крик совы – плавная и тягучая нота, бесконечная, богатая, как нарастающий звук охотничьего рога, дюжины рогов, трубящих разом в сладостной гармонии. Луч солнца тронул их стройный ряд, и я различила ноты, текучие, капающие золотым дождем. Шлепаясь на землю, они не разбрызгивались, а вновь собирались воедино, нанизываясь друг на друга. Высились стены, парящие арки – целый сияющий город с дивными башнями, растущими одна из другой, подобно тугим бутонам, что развертываются на тысяче ветвей. Город, весь белый с золотым, широкой дугой окаймлял сапфировое море. Я взглянула вниз и увидела себя, как я брожу по извилистым улочкам, за спиной колышется плащ. Мои дети, тоже в плащах, шли вприпрыжку по обе стороны от меня, веселые маленькие фигурки, не отпускающие моих рук. Солнце выжигало высокие белые стены, гулкое и дрожащее, как удары колокола.
Я проснулась под звуки церковного колокола, вновь звонившего по усопшим. Сквозь морозные узоры на стекле пробился бледный перст зимнего света и упал на мое лицо, покоившееся на каменных плитах. Соскользнув со стула, я всю ночь пролежала в одном положении, и кости мои ломило от холода, а тело так затекло, что я едва сумела подняться на ноги. В горле пересохло, точно я наглоталась пепла, во рту был вкус желчи. Я развела огонь и подогрела поссет, двигаясь как медлительная и неповоротливая старуха.
Однако на душе у меня целую вечность не было так спокойно, с того самого дня – ах, как давно это было! – когда я сидела у ручья с Томом на руках, а рядом весело плескался Джейми. По положению солнца я поняла, что проспала часов десять кряду, хотя до того много недель не могла надолго забыться сном. Оглядевшись в поисках остатков опия, я ничего не обнаружила, и меня охватило сильное волнение. Несмотря на скованность во всем теле, я бросилась на четвереньки и зашарила ладонями по полу. Нащупав комочек опия, я испытала облегчение подсудимого, услышавшего оправдательный приговор. Бережно я положила его в пузырек и спрятала в горшке. Самая мысль, что он там, ждет меня, согревала мое сердце, как поссет и жаркий огонь – мое иззябшее тело.
Когда вода немного согрелась, я умылась и расчесала спутанные волосы. С мятым платьем ничего нельзя было поделать, но я хотя бы переменила манжеты и наплечную косынку. На лице еще оставался отпечаток каменных плит, и я с силой потерла щеки. Быть может, на пути к пасторскому дому стужа украсит их розами румянца. Ступив за порог, я все еще цеплялась за последние клочки дурманного покоя, как упавший в колодец – за нити истлевшей веревки. Но не успела я сделать и полудюжины шагов, как вновь провалилась в темную яму действительности.
Салли Мастон, соседская девочка пяти лет, стояла в дверях своего дома, безмолвная, с огромными глазами, держась за окровавленный пах. По тонкой сорочке алой розой расплывалось пятно от лопнувшего чумного нарыва. Я подбежала к ней и заключила ее в объятья.
– Не бойся, милая! – воскликнула я. – Где твоя матушка?
Ничего не ответив, она обмякла у меня в руках. Я занесла ее обратно в полумрак дома. За ночь огонь в очаге потух, и в комнате было очень холодно. Мать Салли лежала на кровати, бледная, ледяная, мертвая вот уже много часов. Отец ее валялся на полу, сжимая руку жены, свисавшую с постели. Он весь горел и едва мог дышать, губы были в запекшейся корке. В деревянной колыбели у очага слабо мяукал младенец.
Могло ли за один день случиться сразу два больших горя? Могло, и даже больше. К заходу солнца смерть пришла в четыре дома, не различая, где стар, где млад, забирая детей и родителей одной и той же чудовищной рукой. Момпельоны метались от одной печальной сцены к другой, и, пока священник молился с умирающими, составлял завещания и утешал, где это было возможно, я помогала миссис Момпельон ходить за больными, кормить их и разыскивать родню, готовую взять на себя заботы о сиротах или тех, кто вот-вот осиротеет, – что было отнюдь не просто, особенно если ребенок уже хворал. Не сговариваясь, мы так поделили труды: мистер Момпельон занимался делами умирающих, а мы с его супругой заботились о живых.
В тот день мне поручено было всячески облегчать страдания детей Мастонов. Труп матери я подготовила к приходу могильщика. Для отца мало что можно было сделать. Он лежал без чувств, почти не дыша. Прибыв к дому с телегой и увидев, что мистер Мастон, если можно так выразиться, все еще жив, старик Джон Миллстоун выругался себе под нос. Должно быть, вид у меня был суровый, поскольку, стащив с головы грязную шляпу и вытерев лоб, он произнес:
– Простите, госпожа, но нынешние времена, они всех нас превратили в чудовищ. Как подумаю, что придется запрягать лошадь второй раз, когда достало бы и одного, просто плакать хочется, так я изнемог.
