Все мои возражения и попытки ее успокоить оказались тщетны, и тогда я решила пойти вместе с ней. Однако прежде настояла, чтобы Фейт осталась с Мэри Хэдфилд и была избавлена от того, что нам предстояло пережить.
Увы, я не вполне представляла, какие ужасы ждут нас на выработке, иначе, пожалуй, и сама бы осталась дома. Благо среди мощей иссохшегося папоротника и голых стеблей вереска гулял сильный ветер, и смрад дерьма и гниющих, изглоданных кишок, свисавших из брюха отца, долетал до нас лишь урывками, меж порывов ветра. Дикие звери попировали на славу, и то, что болталось на вороте, напоминало скорее неумело разделанную тушу, чем человеческие останки.
За всю мою жизнь мало что стоило мне таких усилий, как подойти к этому растерзанному трупу. Едва завидев его, я замерла на месте и хотела было возвратиться в деревню, чтобы упросить других взяться за это дело, но Эфра решительно пошла вперед. Припадок ее кончился, на смену ему пришло иное состояние. Холодная и спокойная, она все бормотала и бормотала себе под нос. Подойдя к вороту, она потянула за рукоятку ножа, на котором держались останки отца. Лезвие прочно застряло в дереве, и нож не поддавался ее перевязанным рукам. Лишь когда она уперлась ногой в столб и потянула изо всех сил, нож выскользнул из перекладины и проскреб по кости. Она долго смотрела на лезвие, затем принялась отрезать пряди отцовских волос и прятать их в карман. После этого она оторвала кусок ткани от отцовской куртки, завернула в него нож и сунула в корсет.
Мы не взяли ни кирки, ни лопаты, а если бы и взяли, земля в этом месте такая твердая, что даже после дождя не удалось бы хорошенько ее раскопать. Однако сама мысль о том, чтобы нести куда-то останки, приводила меня в ужас. Я боялась, что Эфра захочет похоронить мужа рядом с детьми. Но она сказала, пускай лучше покоится здесь, возле выработки, чтобы Кристофер Унвин никогда не забывал, какой ценой куплено его правосудие. Следующий час я собирала камни для кургана. Хотя бы эта задача оказалась нетрудной: среди пустой породы, сваленной в кучу, нашлось много крупных обломков. Когда курган стал достаточно высок, Эфра набрала прутьев и разорвала на лоскуты подол своей нижней юбки, чтобы их связать. Сперва я решила, что она мастерит крест, но готовое изделие больше походило на куклу. Эфра положила ее на вершину кургана. Я начала читать «Отче наш», и Эфра, казалось, вторила мне тихим грудным голосом. Но ее бормотание продолжилось и после того, как я сказала «аминь», а знак, который она начертала в воздухе, вовсе не напоминал крест.
В тот день я плакала по отцу. Пока я стояла в пасторской кухне и ждала, когда закипит вода для отвара из вербены, слезы безудержным потоком хлынули у меня из глаз. Беда в том, что стоило поддаться им, и остановиться было уже невозможно. Я не успела по-настоящему оплакать ни сыновей, ни утрату будущего, какое рисовала себе, где мои мальчики выросли и стали достойными людьми.
Лицо мое было мокро от слез, плечи содрогались. Сняв чайник с подставки на очаге, я замерла на месте, не в силах вспомнить простую последовательность действий, необходимых, чтобы приготовить отвар. В таком положении меня и застала Элинор. Она взяла чайник из моей руки, усадила меня на стул и, приобняв за плечи, стала гладить по голове. Она долго молчала, а когда мои всхлипы утихли, прошептала:
– Расскажи мне.
И я рассказала. Все от начала до конца. О его небрежении, о том, как дурно и жестоко он обращался со мной в одинокие, одичалые годы моего детства. Я рассказала, что стояло за его пороками; поведала те чудовищные истории, какие против воли приходилось выслушивать мне – напуганному ребенку. Как в детстве, на флоте, над отцом учиняли насилие суровые моряки и как он научился напиваться до полного безразличия. Как боцман однажды надавал ему плетей, не потрудившись расчесать кошку, и слипшиеся кровавые хвосты так распороли отцу спину, что всю оставшуюся жизнь он не мог до конца поднять левой руки.
Элинор морщилась, как, должно быть, морщилась я сама, стараясь не слушать навязываемых мне рассказов. Но подобно тому, как не мог остановиться отец, отчего-то не могла остановиться и я. Мой голос доносился до меня словно извне: длилась и длилась литания об отцовских бедах. Как по несправедливому обвинению его единственного друга протащили под килем, и как острые ракушки, налипшие на днище корабля, разорвали беднягу на части. Как, едва ступив на берег по завершении обучения, отец попал в лапы вербовщиков и принужден был возвратиться на флот. Как все эти годы, хотя деревня наша далеко отстоит от моря, он жил в страхе, что за ним вновь придут и затянут в старый кошмар.
