Наутро я поднялась затемно, не отдохнувшая, и отправилась за водой. Стоял один из тех редких дней в начале апреля, когда природа дает нам почувствовать сладость нарождающейся весны. Погода была так неожиданно тепла, что я помедлила в саду, вдыхая мягкие ароматы нагревающейся земли. Небо было красиво. Пушистые, взъерошенные облачка покрывали его от края до края, будто какой-то неведомый стригаль подбросил в воздух свежеснятое руно. У меня на глазах первые утренние лучи окрасили кромку каждого облачка, и руно превратилось в блестящую серебряную кольчугу. Затем свет вновь переменился, и серебро вспыхнуло рдянцем. «Алый закат – моряк будет рад, алый рассвет – не оберешься бед». Этой примете меня научил отец. Я рассеянно подумала, что надо бы отвести овец в загон, пока не грянула буря, которую предвещало это чудесное небо.
Раздумья мои были прерваны воплями. На дороге показалось видение из кошмара. Череп его был раскроен, спутавшиеся пряди в запекшейся крови спадали на лицо. Ошметки грязи и комья глины покрывали тело, нагое, не считая лохмотьев савана, волочившихся по земле. Видение вновь завопило, и я поняла, что оно выкрикивает имя моего отца. Сперва я подумала, что одна из неглубоких могил, вырытых отцом, исторгла на поверхность жаждущего мести мертвеца. Стоило этой мысли зародиться, как я тотчас ее отбросила. Вместе с проблеском здравого смысла пришло осознание, что фигура в изорванном саване – это Кристофер Унвин.
Заслышав крики, мои соседи, горстка угрюмых выживших, высыпали из домов. На всех лицах был ужас. Я подбежала к Кристоферу и стала упрашивать его зайти в мой дом, чтобы я смогла обработать его раны.
– Нет, госпожа, не пойду. То, что мучает меня больше всего, вам не исцелить.
Я взяла его под локоть, но он отмахнулся от меня и оперся о стену соседского дома.
– Нынче ваш отец пытался убить меня во сне. Проснувшись среди ночи, я увидал, как он замахивается лопатой. Когда я вновь открыл глаза, я уже лежал в могиле! Это дьявольское отродье схоронило меня, хоть я был не мертвее вашего. По счастью, ленивый и алчный до моего имущества, он лишь слегка присыпал меня землей, и я не задохнулся. Вдобавок ко всему я горняк и привычен лежать носом в грунте.
Мужчины закивали. По давно заведенному порядку, если кто-то в забое получал увечье, горняки снимали слой дерна и укладывали товарища в яму лицом вниз, чтобы быстрее восстановил силы.
– Чтобы выбраться из могилы, – продолжал Кристофер, – пришлось мне рыть землю, словно кроту. Сегодня
– Точно! – прокричали с другой стороны дороги. – Точно-точно! Давно пора разобраться с этим злодеем!
Толпа росла подобно тому, как пряжа наматывается на веретено. Кто-то укрыл Кристофера плащом.
– Благодарствую, – произнес он, губы в корке из земли и крови. – Эта свинья не только пыталась отнять у меня жизнь, она забрала самое платье, в котором я лежал.
Точно каменная статуя, я стояла и смотрела, как мужчины, десяток или дюжина, поспешили к дому отца. Я стояла на месте и не шла к отцу, чтобы его предостеречь, не бежала за мистером Момпельоном, не делала ровным счетом ничего, чтобы его спасти. Я стояла на месте, и все, о чем я могла думать, – это его жгучий кулак и его смрадное дыхание. Я стояла на месте, пока толпа не взошла на холм и не скрылась из виду. Тогда я возвратилась домой готовиться к трудам нового дня.
Буря, что дала о себе знать еще утром, грянула, едва день перевалил за половину. Она пришла с северо-востока, продвигаясь по долине отдельными снежными завесами, похожими на страницы письма, вырванные из чьей-то руки потоком ветра. Редко когда увидишь такое зрелище, и, стоя на вершине холма, в яблоневом саду, я завороженно следила за медленным движением белых колонн, вырисовывавшихся на фоне черных туч.
Там меня и застала толпа горняков, поднявшаяся по склону, меж деревьев, совсем как в ту ночь, когда погиб Сэм. На этот раз впереди шел Алан Хоутон. Они желают, сказал Алан, чтобы я выступила свидетелем на заседании горнорудного суда и рассказала о том, что видела в доме Унвинов.
– Ты также можешь говорить в защиту отца, – добавил он.
– Я не хочу идти с вами, бергмейстер. – После сиплого баса Алана Хоутона слова мои, какие-то невесомые, будто развеялись на ветру. – Мне нечего сказать. Все, что видела я, видели и другие. Прошу, не требуйте от меня этого.
Однако Хоутон не отступался. Когда стихия наконец обрушила на деревню свою ярость, мужчины, которым предстояло решить судьбу моего отца, повели меня с собой – и не куда-нибудь, а в «Горняцкий дворик».
