Год чудес полностью

Я взяла все, что он велел, а также немного студня и остатки пирога с кремом, который состряпала на ужин. Затем верхом на Антеросе мы поскакали на ферму Гордонов. Лишь только мы свернули с главной улицы, я заметила промельк белого и какое-то копошение на поросшей травой насыпи у дороги. Пойми я сразу, что это такое, не раскрыла бы рта, но я решила, что кому-то сделалось дурно, и попросила священника остановиться. Он натянул поводья и развернул коня. Очевидно, он быстрее меня догадался, в чем дело, и решил повернуть обратно, оставив парочку в покое, однако женщина заметила его и испустила истошный вопль. Распластавшийся на ней мужчина вскочил на ноги, одной рукой натягивая штаны, а другой запихивая в них свое хозяйство. В траве с задранной до подбородка юбкой валялась Джейн Мартин, и она была до того пьяна, что не могла даже прикрыть свою наготу.

Спрыгнув на землю, я подбежала к ней, оправила ее подол и принялась искать в траве ее исподнее. Альбион Сэмуэйс меж тем стоял потупившись перед священником, который не покидал седла. Сэмуэйс был горнорабочим и месяц назад схоронил жену. Прежде он, помнится, сидел в трактире с моим отцом, но горьким пьяницей никогда не слыл. Священник тихо заговорил с ним. Голос его был безжизнен, с нотками грусти, однако гнева, который ожидали услышать мы с Альбионом, в нем не звучало.

– Альбион Сэмуэйс, сегодня ты поступил дурно. Ты и сам это знаешь, безо всяких проповедей. Ступай домой и более себя не порочь.

Кланяясь и кивая, Сэмуэйс нетвердо попятился, затем, когда я уж решила, что он вот-вот упадет, развернулся и, петляя, затрусил домой. Когда он скрылся во мраке, мистер Момпельон спешился и стремительно зашагал к Джейн. Я сидела с ней рядом и все пыталась втиснуть ее безвольные ноги в башмаки.

– Джейн Мартин! На колени! – яростно взревел священник.

Я вздрогнула, и даже Джейн встрепенулась.

– На колени, грешница!

Момпельон сделал еще шаг и навис над нами черной статуей. В темноте было не различить выражения его лица. Я встала между ним и несчастной Джейн, которая приподнималась и заваливалась назад снова и снова, потому как руки и ноги не держали ее.

– Ваше преподобие! – воскликнула я. – Разве вы не видите, что эта девушка не в состоянии вас понять? Умоляю, приберегите упреки, раз уж они так необходимы, до тех пор, пока у нее не прояснится голова!

– Ты забываешься. – Его голос был тих, но холоден. – Эта женщина прекрасно ведает, что творит. Она знает Писание не хуже моего. Она осквернила чистый сосуд своего тела, предавшись разврату. И сделала это сознательно. Она будет наказана…

– Ваше преподобие, – перебила я его, – она уже наказана, и вам это известно.

В повисшем молчании слышно было, как Антерос хрупает мокрой травой. Кровь стучала у меня в ушах. Как я осмелилась говорить таким тоном? Тут за спиной у меня раздался булькающий стон, и запахло рвотой.

– Приведи ее в порядок. Подержишь поводья, пока я буду ее усаживать, – сказал мистер Момпельон.

Я вытерла рот бедняжки платком из корзинки. Устроив ее в седле, священник жестом велел мне садиться сзади. Я покрепче ухватилась за Джейн, чтобы не дать ей упасть, и он повел коня обратно в деревню. Всю дорогу мы молчали; молча мы помогли Джейн слезть с коня и добраться до постели, молча вновь отправились в путь.

Я была благодарна темноте за то, что она скрывала наши лица друг от друга. Мне было бесконечно стыдно, что из-за меня он стал свидетелем чужих забав, а я, в свой черед, стала свидетельницей странной вспышки гнева, которая была вовсе не в его характере. Когда мы вновь проезжали то злополучное место, он тяжко вздохнул.

– Нынче никто из нас не владеет собой как должно. Я прошу тебя забыть мой сегодняшний выпад, а я забуду твой.

Я пробормотала свое согласие. Немного подумав, он тихо прибавил:

– Я буду особенно признателен, если ни слова об этой сцене не дойдет до моей жены.

– Как вам будет угодно, – ответила я. Разумеется, ему не хотелось, чтобы Элинор узнала, как грубо мы дали выход своим дурным порывам.

Остаток пути мы проехали молча. Когда мы добрались до фермы, Урита поначалу не желала открывать дверь.

– Муж не позволяет мне принимать мужчин, когда его нет дома, – произнесла она дрожащим голосом.

– Не тревожься, хозяйка, ибо со мной здесь Анна Фрит. Что может быть дурного в том, чтобы пригласить в дом священника и его служанку? Мы принесли тебе пищу. Раздели же с нами трапезу.

На этих словах дверь приоткрылась. Урита выглянула в щелочку и, увидев корзинку у меня в руках, облизнула губы. Я вышла вперед и откинула сукно, которым была накрыта провизия. Трясущейся рукой она отворила дверь. Вместо одежды на ней было грубое покрывало, прихваченное на поясе веревкой.

– Признаться, я умираю с голоду, – сказала она. – Вот уже две недели муж держит меня на строгом посту – кружка бульона да корка хлеба в день.