Нам с Элинор так и не удалось выяснить, отчего одних болезнь щадила, а других забирала, и мы вновь обсуждали эту тему на обратной дороге. Тем немногим, кто, подобно Эндрю Мериллу, поселился в пещерах или хижинах в отдалении от деревни, несомненно, удалось избежать гибели. Одно мы знали наверняка: близость к заразе ведет к заражению. Однако это было известно с самого начала. Что оставалось загадкой, так это то, почему не умирали люди, жившие в одном доме с больными и делившие с ними все: пищу, постель и самый воздух. Я сказала, что, по мнению мистера Стэнли, выбор жертв кажется нам случайным, потому как целиком зависит от воли Божьей.
– Я знаю, – ответила Элинор. На ходу она задумчиво срывала цветки жимолости, овивавшей живые изгороди. Я научила ее пить их нектар, и она припадала к цветкам губами, наслаждаясь их сладостью, точно обыкновенная пастушка. – Мистер Стэнли всегда считал, что Господь посылает страдания тем, кого намерен избавить от мук после смерти. Я не могу разделить это мнение. А впрочем, кто знает? Мистер Момпельон перестал затрагивать в проповедях подобные вопросы. Нынче он стремится лишь поднять наш дух и придать всем нам сил.
Дальше мы шли молча. Я старалась отвлечься от неразрешимых загадок, наблюдая, как лениво кружат в небе пустельги, и слушая хриплые крики коростелей. Когда раздался кашель, я сказала себе, что это снова коростель. Не останавливаясь и не оглядываясь, я упорно шагала вперед. Через несколько минут кашель повторился, и на этот раз притворяться было невозможно. Элинор сотрясалась всем телом, прижимая ко рту кружевной платок. Я тотчас подошла к ней и приобняла ее за плечи. Заметив, как я встревожилась, она попыталась улыбнуться. Когда приступ прекратился, она шутливо оттолкнула меня и сказала:
– Что же это, Анна, стоит мне только кашлянуть, а ты уже меня хоронишь!
Но никакие шутки не могли развеять обуявший меня ужас. Я приложила ладонь к ее лбу, но вечер стоял теплый, и мы к тому же проделали долгий путь, поэтому нельзя было сказать точно, отчего он так пылает.
– Сидите здесь, – велела я, указав на большой плоский камень в тени рябины. – Отдыхайте, а я пока сбегаю за мистером Момпельоном.
– Анна! – Тон ее не допускал возражений. – Прекрати немедленно! Даже не вздумай! – Она провела ладонью по лбу и встряхнула головой, будто желая смахнуть жар, которого не могла не ощущать. – Полагаю, я слегка простудилась, но это не повод поднимать переполох! Будь добра, возьми себя в руки. Ты не дитя, чтобы бояться теней, тем более после всего, что мы пережили вместе. Если окажется, что я и впрямь больна, ты узнаешь об этом первой. До тех пор не смей беспокоить мистера Момпельона по пустякам.
И она бодро зашагала по дороге. Я догнала ее и взяла за руку. Она не убрала своей руки, и, когда мы двинулись дальше, я старалась подметить каждую мелочь: как ее пальцы касаются моей ладони, легкое покачивание ее тела, ее поступь. Я больше не видела ярких лютиков и не слышала птичьего пения. В ушах у меня шумело, сердце готово было вырваться из груди, глаза заволокло пеленой, а по щекам струились слезы.
Элинор взглянула на меня с кроткой улыбкой и протянула руку, чтобы утереть мои слезы своим белым кружевным платком. Но рука ее застыла в воздухе, а миг спустя она скомкала платок и сунула на дно корзинки.
Этого было достаточно. Остановившись посреди поля, я заплакала навзрыд.
Что можно сказать о следующих трех днях, чего не было сказано прежде? Жар быстро усилился. Элинор кашляла и чихала, как до нее кашляли и чихали другие, а мы с мистером Момпельоном пытались облегчить ее участь, как до того пытались облегчить участь других.
Я была рядом, насколько позволяли дела и чувство такта. Разумеется, последние ее часы прежде всего принадлежали ее дорогому Майклу, а я должна была взять на себя как можно больше его забот. Но некоторые обязанности я исполнять не могла, и время от времени он отлучался к другим умирающим. И я оставалась с моей Элинор одна. Я омывала ее раскрасневшееся лицо мятной водой и разглядывала ее нежную кожу, со страхом ожидая, когда под горячечным румянцем проступят багровые лепестки чумных роз. Волосы ее, подобные серебристому кружеву, влажно липли ко лбу.
