Пройдя внутрь, я ахнула от удивления: в доме не осталось ни единого предмета обстановки. Зато повсюду были грубо обтесанные деревянные кресты. Те, что побольше, стояли на полу у стены; те, что поменьше, из палок, свисали на веревках со стропил.
– Вот как он нынче проводит время, – сказала Урита. – Не в поле трудится, а мастерит кресты, один за одним.
В каменных стенах было холоднее, чем снаружи. В очаге уже давно ничего не стряпали. Расстелив на полу сукно, я разложила на нем лепешки, пирог и студень. Урита бросилась на колени и принялась поглощать еду. Даже укрепляющее снадобье выпила до последней капли. Поскольку стульев в доме не нашлось, мы стояли над ней и смотрели, как она ест. Я растирала себя руками, пытаясь разогнать кровь.
Наевшись досыта впервые за две недели, Урита со вздохом откинулась назад. Затем она поднялась на ноги и в страхе уставилась на нас.
– Прошу вас, только не рассказывайте мужу. Он пришел в ярость, когда я отказалась ходить полунагая. Впервые в жизни я осмелилась перечить ему и была за это жестоко наказана. Коли он узнает, что я вновь его ослушалась…
Она смолкла, однако суть была ясна. Я убрала сукно и проверила, не осталось ли на полу крошек, а мистер Момпельон принялся мягко расспрашивать ее, откуда ее мужу стало известно об учениях флагеллантов.
– Право же, я не знаю, – сказала она. – В середине зимы он заполучил трактат из Лондона и, изучив его, сделался очень странен. Не в обиду вашему преподобию, но он стал крайне неодобрительно отзываться о ваших проповедях. Он сказал, что моровое поветрие – это карающая длань Господня, и вы поступаете дурно, внушая людям иное. Он сказал, вы должны вести нас в прилюдном признании всех когда-либо совершенных нами грехов. Только так мы сумеем выяснить, какой поступок навлек на нас гнев Божий, и искоренить это зло. Недостаточно заглянуть себе в душу, повторял он, надобно также умертвить свою плоть. Он стал держать пост, все более суровый. Затем сжег наши соломенные тюфяки, и с тех пор мы спим на голом камне. – Зардевшись, она шепотом прибавила: – Нам строжайше запрещено искать утешения в объятьях друг друга, ибо мы должны содержать себя в чистоте.
Гордон окончательно забросил ферму, а когда Урита встала с колен, покинула свое место возле него и сама взялась за плуг, страшно разгневался.
– На той неделе он вынес из дома стол со скамьями, – продолжала она, – сложил из них большой костер и поджег, а сверху бросил оба своих платья.
Он велел Урите последовать его примеру, однако она отказалась, не желая выглядеть непотребно.
– Тогда на меня посыпались проклятья. Я должна быть благодарна, сказал он, за то, что он нашел способ отвратить от нас стрелы казни Господней. – Урита понизила голос, и я едва могла разобрать слова. – Он сорвал с меня одежды и тоже бросил в костер.
Гордон заявил, что из-за ее слабости и неспособности к истинному раскаянию им придется еще более сурово умерщвлять свою плоть. Тогда-то он и смастерил кожаную плеть с гвоздями на концах. Сперва он высек ее, затем себя. С тех пор он бичевал себя каждый день.
– Вы можете попытаться потолковать с ним, однако вряд ли он вас услышит.
– Где мне найти его нынче ночью? – спросил мистер Момпельон.
– По правде сказать, я не знаю. В последнее время он лишает себя даже сна. Иногда он бродит по пустошам, пока не свалится без сил. А порой ложится на краю утеса, чтобы страх падения не давал ему заснуть до рассвета.
– Когда я повстречала его, он шел к утесу, – пробормотала я.
– Вот как? – сказал мистер Момпельон. – Что ж, тогда и я направлюсь туда.
Поднявшись с пола, он положил ладонь Урите на плечо:
– Отдыхай, хозяйка, а я постараюсь облегчить муки твоего супруга.
– Благодарю вас, – прошептала она.
На этом мы оставили Уриту Гордон в ее пустом холодном доме, я – ради жаркого очага, священник – ради поисков ее мужа. Удалось ли ей хоть сколько-нибудь сносно отдохнуть на голом каменном полу, не берусь сказать.
Той ночью мистер Момпельон так и не нашел Джона Гордона, хотя ездил верхом вдоль утеса до самого захода луны. Ни на другой день, ни на третий о фермере не было ни слуху ни духу. Лишь неделю спустя Брэнд Ригни, искавший ягненка, что отбился от стада покойного Мерилла, обнаружил труп у подножия самой отвесной скалы. Достать или даже прикрыть распростертое на камнях изувеченное тело не представлялось возможным. Единственный путь к подножию скалы пролегал через Стоуни-Миддлтон, а мы дали клятву не покидать пределов деревни. Так плоть Джона Гордона подвергалась истязаниям и после смерти, пока он лежал нагой под открытым небом, оставленный на суровую милость природы.
На другое воскресенье священник помянул Джона Гордона в своей проповеди. Речи его были исполнены любви и понимания. Гордон стремился угодить Богу, говорил он, хоть и избрал для этого небогоугодные средства.
– Ибо помните, возлюбленные мои, что в Писании Господь говорит: «Иго Мое благо, и бремя Мое легко»[32]. Создатель наш не любит боль во имя боли. Ему решать, кто должен страдать, а не вам.
