Я медленно встала и сняла уздечку с крючка. Антерос не попятился. Лишь ухом повел, будто спрашивая: «А это еще что такое?» Он склонил голову, и я надела на него уздечку так бережно, как только могла. И хотя, поднимая засов на двери конюшни, я крепко сжимала поводья, я прекрасно знала, что если он рванет с места, то у меня не будет никакой надежды его удержать. Антерос тряхнул гривой и, раздувая ноздри, втянул заветный запах травы. Тело его не напряглось, и он не попытался сбросить моей руки. Я прижалась щекой к его шее.
– Вот и славно, – сказала я. – Постой смирно еще минутку, и мы тронемся.
Я вывела его во двор и вскочила на него без седла, как в детстве, когда училась ездить верхом. Но лошади, на которых я упражнялась, были старыми и хромыми, а потому сидеть на голой спине Антероса было непривычно. Он весь был оплетен мышцами, плотный, как грозовая туча. Я знала, что он может с легкостью сбросить меня, и решила держаться, сколько хватит сил. Но он лишь поплясал на месте, приспосабливаясь к моему весу, и замер в ожидании команды. Я прищелкнула языком, гладкий рывок – и нас уже нет. Антерос перемахнул через садовую стену с легкостью кошки. Я почти не почувствовала толчка, когда копыта коснулись земли.
Я дернула поводья, и мы поскакали к вересковым пустошам. Встречный ветер сдул с меня чепец, и волосы знаменем развевались за моей спиной. Крепкие копыта стучали о землю, и кровь в такт стучала у меня в висках. «Мы живы, мы живы, мы живы», – били копыта, и мой пульс барабанил в ответ. Я жива, и я молода, и я буду жить дальше, пока не обрету смысл. Тем утром, вдыхая аромат раскрошенного копытами вереска, чувствуя, как ветер покалывает лицо, я осознала, что если Майкл Момпельон был сломлен нашим общим испытанием, то я в равной степени была закалена им и стала сильней.
Я неслась куда глаза глядят, просто чтобы быть в движении. Немного погодя я очутилась на большом лугу – том самом, где стоял межевой камень. Тропинка, хорошо протоптанная за время чумы, уже вся поросла травой. Камень был неразличим за высокими стеблями. Потихоньку я перевела Антероса в легкий галоп, а затем на шаг и стала разъезжать туда-сюда по краю луга, пока не заприметила камень с вырезанными отверстиями. Оставив Антероса щипать траву, я опустилась на колени, раздвинула заросли бурьяна и положила на камень ладони, а затем прислонилась к нему щекой. Лет через двадцать, думала я, какая-нибудь девушка вроде меня присядет на этот самый камень, чтобы передохнуть, пальцы ее рассеянно скользнут в эти дырки, но никто уже не вспомнит, зачем их проделали и какую великую жертву мы здесь принесли.
Взглянув на деревню Стоуни-Миддлтон, лежавшую ниже по склону, я вспомнила, как некогда мечтала сбежать по крутой тропе и вырваться на волю. Теперь меня не сдерживали никакие клятвы. Я подхватила поводья, запрыгнула на коня, и мы резво помчались под гору и, лишь слегка замедлив ход в самой деревне, поскакали дальше, через поля. Добрые жители Стоуни-Миддлтон, вероятно, были немало озадачены. Когда я наконец повернула обратно, солнце стояло высоко. На середине пути мощный конь перешел на удивительно легкую, приятную рысцу. К дому священника он подошел смирно, как запряженный в повозку пони.
Мистер Момпельон шагал нам навстречу в рубашке, без сюртука, в гневе и недоумении. Подбежав к Антеросу, он схватил поводья. Его серые глаза пристально оглядели меня, и я вдруг осознала, сколь непригляден мой вид: подол юбки заткнут за пояс, распущенные волосы достают до талии, чепец потерян в пустошах, лицо потное и раскрасневшееся.
– Ты что, – прогремел он, и голос его отскакивал от садовых стен, – совсем из ума выжила?
Не спешиваясь, я посмотрела на него сверху вниз. И впервые не отвела взгляда.
– А
Антерос встряхнул головой, словно пытаясь сбросить руку мистера Момпельона. Священник воззрился на меня – взгляд пустой, что грифельная доска. Затем резко отвернулся, отпустил поводья и так сильно прижал ладони к глазам, что я испугалась, как бы он себя не изувечил.
– Да, – проговорил он наконец. – Да, право же, я совершенно выжил из ума.
И он рухнул на колени посреди грязного двора. Клянусь, в этот миг я думала только об Элинор – это жалкое зрелище разбило бы ей сердце. Не успев опомниться, я спрыгнула с коня и заключила его в объятья, как, несомненно, поступила бы Элинор. Он зарылся лицом в мое плечо, и я обхватила его покрепче, как человека, который вот-вот сорвется с обрыва. Под тонкой материей рубашки мои руки нащупали твердые мышцы спины. Больше двух лет я не обнимала так мужчину. Это случилось внезапно: меня пронзило неодолимое желание, и я застонала. Он отстранился и посмотрел на меня. Его пальцы коснулись моей щеки и скользнули по волосам. Запустив руки в растрепанные пряди, он привлек меня к себе и прижался ртом к моим губам.
