Нашла я его лишь ближе к полудню. Он стоял, бездвижный и безмолвный, в спальне Элинор, уставившись на подушку, где прежде покоилась ее голова, словно там еще были различимы ее очертания. Когда я отворила дверь, он даже не обернулся. Ноги его слегка дрожали – вероятно, он очень долго стоял на одном месте. На лбу блестели капли пота. Молча я приблизилась к нему, взяла его под локоть и, легонько потянув, повела обратно в его покои. Он не сопротивлялся и не прекословил, но позволил себя увести. Опустившись в кресло, он тяжко вздохнул. Я подогрела воды и омыла его лицо, и шершавость щетины под полотенцем внезапно напомнила мне о Сэме Фрите и о том, как я подтрунивала над ним, когда он приходил домой весь заросший после долгих дней в копях, и как отворачивалась от его поцелуев, пока он не давал мне побрить его безупречно заточенным ножом, хранимым для этой цели.
Мистер Момпельон не брился со дня смерти Элинор. Робко я спросила позволения помочь ему в этом. Он закрыл глаза и ничего не ответил. Тогда я принесла все необходимое и приступила к работе. Передо мной было лицо, столь несходное с лицом моего мужа. У Сэма Фрита лицо было открытое и пустое, как незасеянное поле. Лицо священника было сплошь в бороздах и выбоинах, покрытое морщинами радости и печали, осунувшееся от тягот и скорби. Я встала за спинкой кресла и склонилась над ним, мои пальцы в мыльной пене бережно заскользили по его коже. Затем я вытерла руки и взялась за нож. Я положила левую ладонь ему на щеку, чтобы оттянуть кожу. Лицо мое было в дюймах от его. Длинная прядь волос выпросталась из-под моего чепца и упала ему на шею. Он открыл глаза и встретил мой взгляд. Я отстранилась. Нож выскользнул из моей руки и со звоном упал в таз. Мои щеки обожгло румянцем, и я поняла, что продолжить не смогу. Я протянула ему нож и подала зеркало, чтобы он сам докончил бритье, затем попятилась вон из комнаты, пробормотав что-то о бульоне. Далеко не сразу я овладела собой настолько, чтобы принести ему этот самый бульон.
С тех пор он и вовсе перестал передвигаться по дому, ни днем ни ночью не покидая своих покоев. На исходе первой недели я привела к нему мистера Стэнли, надеясь, что старый пастор ему поможет. Мистер Стэнли покинул комнату в большом волнении. Подавая ему шляпу, я заметила, что его что-то гложет. Наконец он смерил меня взглядом и стал нерешительно расспрашивать о душевном здоровье мистера Момпельона.
Расспросы эти повергли меня в замешательство. Не оттого, как бывало прежде, что я полагала свое мнение бесполезным. А потому, скорее, что я не считала себя вправе обсуждать поведение ректора с посторонними, даже с теми, кто желал ему добра.
– Не могу судить, сэр.
Старик пробормотал себе под нос:
– Похоже, горе сломило его. Да, совершенно сломило. Едва ли он понял хоть слово из того, что я сказал. Иначе отчего бы ему смеяться, когда я посоветовал ему принять волю Божью?
Мистер Стэнли был так обеспокоен, что на другой день явился снова, но мистер Момпельон велел никого к нему не пускать. Когда я в третий раз доложила о его приходе, мистер Момпельон поморщился от досады. Он поднялся с кресла и прошелся по комнате.
– Передай мистеру Стэнли это послание, если сумеешь. Повторяй за мной.
Произнеся латинские слова, я вдруг осознала, что могу их перевести, и не задумываясь выпалила:
– Неверен в одном, неверен во всем.
Мистер Момпельон резко повернулся и приподнял брови:
– Откуда, скажи на милость, тебе это известно?
– Ваше преподобие, я немного смыслю в латыни, право, совсем немного, благодаря тому, что весь год мы изучали великие труды. Видите ли, книги по врачебной науке почти все написаны на этом языке, и мы… то есть…
Он прервал меня, пока я не назвала ее имени:
– Что ж, ясно. Тогда передай мистеру Стэнли это послание, и пусть окажет мне любезность и больше сюда не приходит.
Одно дело – понимать значение фразы, и совсем другое – понимать ее посыл. Я не имела ни малейшего представления, что хотел сказать мистер Момпельон. Но, когда я передала его слова мистеру Стэнли, тот в миг посуровел. Он тотчас удалился и больше не возвращался.
