Помимо работы в доме священника, у меня было много и других хлопот. На мне лежали заботы не только о моем стаде, но и о жителях деревни, до сих пор обращавшихся ко мне за мазями и снадобьями, так что в свободные минуты я собирала летние травы в саду Гоуди и развешивала их сушиться. Порой я задумывалась, не суждено ли мне стать следующей в длинной череде женщин, ухаживавших за этими растениями и знавших их целебные свойства. Самая мысль угнетала меня, и я гнала ее прочь. Сад Гоуди уже никогда не будет для меня безмятежным уголком. Слишком много с ним связано воспоминаний: вот Элинор с пригоршней корений поднимает на меня вопросительный взгляд; вот старуха Мем, ее умелые руки связывают в пучки свежие травы; вот Энис, она могла быть моей подругой… В воспоминаниях этих нет ничего дурного, но они неизбежно пробуждают в памяти и другие сцены: предсмертные хрипы Мем; пьяные возгласы душегубов, тянущих за веревку, что повязана вокруг шеи Энис; бледное тело Элинор, холодящее мои ладони. Сознание целительницы не должно полниться картинами смерти. Однако некоторые воспоминания не выдернуть, точно сорняки, как бы мы того ни желали.
Деревня словно бы отходила от спячки. Жизнь в ней не забурлила, когда открылись дороги. Горстка жителей спешно уехала, но большинство осталось. Исполняя привычные действия, люди двигались как в тумане. Мало у кого из окрестных городов и весей хватило мужества ступить на нашу землю. На исходе лета приехали за наследством родственники нескольких умерших, остальные же слишком боялись, что зараза еще кроется где-то в деревне.
Одним из первых прибыл мистер Холброук из Хэзерсейджа. Я была несказанно рада его приезду – быть может, думала я, старый друг сумеет развеять тоску нашего священника. Но мистер Момпельон даже не пожелал с ним увидеться и велел мне тотчас его отослать. День за днем сидел он в кресле или мерил шагами комнату, и недели траура превратились в месяцы, и вот уже настала осень.
Много недель кряду пыталась я его пробудить. Я приносила добрые вести: что моя овдовевшая соседка Мэри Хэдфилд сочеталась с достойным человеком – бондарем из Стоуни-Миддлтон; что между веселой маленькой квакершей Мерри Уикфорд и угрюмой, надломленной Джейн Мартин завязалась сестринская дружба, целительная для обеих. Но его было не пронять.
Я умоляла его подумать о лошади, томившейся в стойле без движения. Я взывала к его чувству долга, намекая, что тот или иной прихожанин с благодарностью примет совет или молитву. На самом же деле за священником посылали редко. Поначалу я отнесла это на счет вполне естественного желания не беспокоить его из уважения к его скорби. Однако вскоре я осознала, что многие невзлюбили его за все, чему он подвергнул нас во время этого долгого испытания. Некоторые даже шепотом обвиняли его в своих утратах. Для других он попросту был горьким напоминанием о самом темном времени в их жизни. Несправедливость эта ужасно меня огорчала, и, памятуя о ней в минуты, когда служба становилась мне в тягость, я оставалась к нему добра. Ибо мне казалось, что он догадывается о чувствах прихожан и это лишь усиливает его меланхолию.
И все же, как бы я ни старалась надеяться на лучшее, порой я падала духом. Что бы я ни говорила, как бы ни обращалась к нему, ласково или строго, на все мои слова он беспомощно пожимал плечами, словно признавая, что любые действия и чувства не в его власти. Все его силы, душевные и физические, стремительно таяли. Так продолжалось долгое время, и каждый день был столь же пуст и безмолвен, как день вчерашний, пока наконец я не осознала, что просто жду, связанная просьбой Элинор, когда мистер Момпельон зачахнет у меня на глазах.
Затем, в сезон уборки яблок, в деревню наконец возвратились Бредфорды. Я уже описала мою встречу с Элизабет Бредфорд и ее требование, чтобы священник навестил ее больную мать. И как требование это вновь разожгло тот гнев, который вспыхнул в нем, когда Бредфорды бежали отсюда, забыв о своем долге и бросив всю прислугу на произвол судьбы. Изложила я и свою неудачную попытку утешить его, после которой он нарочно уронил Писание.
Признаюсь, затворив за собой дверь, я чуть не бросилась бежать. На руке у меня остались красные отпечатки его пальцев, и я терла их, ругая себя и пытаясь оправиться от смятения. Я вышла через кухню, и ноги сами понесли меня на конюшню.
Прежде чем Писание выпало из его руки, он чуть ли не прошипел тот красивый псалом:
