К моему разочарованию, он устроился вне пределов моего поля зрения. Мы приступили, и скоро я поняла, что не знала, во что ввязываюсь. Ты сидишь, и с тобой ничего не происходит. Звучит не так плохо, но только первые десять минут. Эх, мне стало бы легче, если бы я могла сейчас выпить чашечку чая. Или посмотреть телевизор. Или помыть посуду. Что угодно будет веселее. Говорят, эти йоги живут по сто лет. Но если при этом они хранят целибат и спят на гвоздях, то зачем такая жизнь? При всем моем уважении, раз индусы такие умные, чтобы придумать все эти практики, почему они до сих пор такие нищие? Ой, кажется, у меня по плечу кто-то ползет. А нет, показалось. Интересно, если во время медитации по вам действительно начнет кто-то ползать, имеете ли вы право почесаться или же должны сохранять состояние покоя и расслабления, преодолевая невыносимый зуд? Как мне скучно… Ту же скуку я претерпеваю по восемь часов каждый будний день в офисе, но нирваны пока не достигла. И ведь от медитации даже не похудеешь. Стоит ли женщине делать что-то, если при этом она не похудеет? Я слышала, что от сидячего образа жизни образуется целлюлит. Так и есть. Я уже чувствую подозрительное жжение в ягодицах.
Я пошевелилась.
— Арсений, а как ты живешь в городе?
— Тсс.
А вдруг он и в городе живет в палатке? Хотя было бы удобно, если поставить палатку прямо возле офиса. Сэкономила бы на маршрутке. Но Ирина совсем бы перестала меня уважать, она и так ко мне относится как к голодранке. Мои любовные романы бы все промокли после первого дождя… И мобильник заряжать негде, а ведь я играю на нем в судоку… Плюс проблема с гигиеной… ума не приложу, как решить ее в палатке. Да, проблемы не решаются… Ну дала я себе клятву изменить свою жизнь, и чего? Где чудесное преображение? Сижу на пыльной траве, как дура, а жизнь проходит мимо. А потом встанешь, а тебе уже сорок стукнуло…
Мысли мои становились все мрачнее и мрачнее, пока наконец не обратились в подобие черной вязкой грязи.
Спустя час, когда все закончилось, я чувствовала себя так, как будто только что пришла с собственных похорон. Арсений же, прежде чем испариться, заявил, что пережил единение с природой и постиг некий неутонченный внутренний смысл.
В столовой я съела двойной обед, но даже это не смогло поднять мне настроение.
Хотя встречи с Арсением оставляли у меня смешанные впечатления, в то же время я очень радовалась тому, что что-то постоянно сводит нас вместе в последующие дни. Впрочем, наши частые случайные столкновения могли объясняться и тем, что, едва проснувшись, я отправлялась бродить по округе, разыскивая его. Мне удалось отвязаться от медитаций, оправдавшись тем, что в прошлый раз я получила послание свыше и мне необходимо время, чтобы разобраться в нем. Зато ежедневно мы отправлялись на длинные лесные прогулки. Лес был весь в холмах и канавах, деревья в нем росли вкривь и вкось, а тропинка то виляла, как ненормальная, то резко взмывала ввысь, то отважно падала в овраг. Я тоже частенько падала, так как обычно смотрела на Арсения, а не себе под ноги, но синяки и ссадины были ничтожной платой за возможность получить помощь из его прекрасных рук. Я бы валилась на землю снова и снова, если бы не опасалась прослыть полной идиоткой.
С Арсением я уподобилась овце, готовой брести вслед за бараном хоть на бойню. Он был так прекрасен. А если бы заткнулся хоть на минуту, то стал бы сверхчеловечески хорош… Его экспрессивность придавала ему сходство с безумным проповедником. Все несет смерть! Яблоки покрыты ядом! В шоколадках пальмовое масло, которое, не выводясь из организма, остается в нем навечно! Все либо слишком сладкое (сахар чистый героин, хуже только сахарозаменители), либо слишком соленое (соль давно уже контролирует наш мозг), а то, что притворяется безвкусным, все равно до предела напичкано химией. Кофе опасен, но менее, чем разъедающий стенки желудка бульон из растворимых кубиков. Мясо пичкают гормонами, от которых маленький теленок вырастает до трех метров в высоту, а уж яйца… Он разделается с яйцами, он преодолеет свою страсть к этой мерзости, которую выпрастывают из себя одуревшие от антибиотиков птицы!
Его слова провоцировали во мне внутреннюю борьбу. С одной стороны, я начала задумываться о том, как много вредных для здоровья веществ попадают ко мне в желудок. С другой стороны, я начала уставать под гнетом параноидального страха и уже готова была сдаться, признав, что слишком люблю еду, чтобы перейти на пареную морковь. Еда была моим проклятием и другом. Большую часть моей жизни именно еда составляла мне компанию и компенсировала дефицит положительных эмоций. Арсений часто рассуждал о пищевой зависимости как о зависимости от сигарет или алкоголя, но разве всем людям в норме не присуща тяга к еде? Еда является нашей витальной потребностью. Зачем же так отчаянно бороться с ней? И его стул… кажется, если я еще раз услышу о работе его кишечника и как восхитительно она улучшилась на сыроедении, я начну рыдать. Но каждое утро Арсений продолжал информировать меня:
