Однажды утром, когда Кинтана еще находилась в больничной палате, поскольку у нее упорно держалась температура и потребовалась эхокардиограмма, чтобы исключить эндокардит, она впервые подняла правую руку. Это было важно, потому что именно на правой стороне тела сказалась травма. Взмах правой руки означал, что нервы остались живы. Позднее в тот же день она запросилась встать с кровати и надулась, когда я отказалась ей помогать. Вот об этом дне мои воспоминания вовсе не смазаны.
В конце апреля сочли, что после операции прошло достаточно времени и можно разрешить перелет в Нью-Йорк. Проблему представляло давление в герметичном салоне самолета, потенциальная опасность отека. Требовался квалифицированный персонал для сопровождения. Регулярные рейсы заведомо исключались. Нужно было организовать машину “скорой” из калифорнийского медцентра в аэропорт, медицинский самолет до Тетерборо и еще одну машину из Тетерборо в больницу Нью-Йоркского университета, где Кинтане предстояло проходить реабилитацию в неврологическом отделении Института Раска. Велись переговоры между калифорнийским медцентром и Институтом Раска. Пересылались факсом протоколы. Готовились копии КТ на СD-дисках. Была назначена дата для того, что уже и я научилась именовать “трансфером”: четверг, 29 апреля. Рано утром в четверг, когда я оплачивала счет в “Беверли Уилшир”, позвонили откуда-то из Колорадо. Перелет откладывается. Самолет в Тусоне, вынужденная посадка из-за “механических проблем”. Механики в Тусоне займутся этим, когда начнется их смена – в десять по тамошнему времени. К середине дня по тихоокеанскому времени стало ясно, что самолет не полетит. Другой самолет могли предоставить на следующее утро. Но это уже пятница, а медцентр Калифорнийского университета не одобрял трансферы по пятницам. Я надавила на больничного координатора: пусть дадут согласие на трансфер в пятницу.
Если отложим до начала следующей недели, это собьет Кинтану с толку, расстроит ее, сказала я, вполне уверенная в своей позиции.
Институт Раска не возражает против ее прибытия вечером в пятницу, уже не столь уверенно продолжала я. Мне негде остаться на выходные, солгала я.
К тому времени, как координатор согласился на трансфер в пятницу, Кинтана уснула. Я посидела немного на солнышке во дворе, следила, как кружит, собираясь опуститься на крышу, вертолет. Вертолеты постоянно садились на крышу медцентра, и это означало, что повсюду в Южной Калифорнии увечатся люди, где-то далеко отсюда – страшная сцена бойни на шоссе, где-то еще падают краны, тяжелые дни ждут мужа или жену, мать или отца, у кого пока еще (даже в тот момент, когда вертолет приземляется и команда “скорой” мчит каталку в приемный покой) не зазвонил телефон. Мне вспомнился летний день 1970 года, когда Джон и я остановились на красный свет на Сент-Чарльз-авеню в Новом Орлеане и заметили, как водитель соседней машины вдруг навалился грудью на руль. Его автомобиль засигналил. Подбежало несколько прохожих. Материализовался полицейский. Свет сменился, мы двинулись с места. Джон никак не мог отделаться от этого образа. Вот он был тут, повторял он потом снова и снова. Он был жив, а потом он умер, и мы все это видели. Мы видели его в тот момент, когда это произошло. Мы знали, что он умер, еще до того, как об этом узнала его семья.
“И вдруг его не стало”.
День перелета, когда он наступил, разворачивался с иррациональной неумолимостью сна. Ранним утром, когда я включала новости, дороги были блокированы – дальнобойщики протестовали против роста цен на бензин, огромные трейлеры раскорячились поперек федеральной трассы номер 5. Очевидцы сообщали, что на первых трейлерах прибыли телевизионщики. Сами водители пересели в приехавшие за ними автомобили и уехали, оставив дорогу заблокированной. Видеозапись сбивала с толку своим сходством с Францией 1968 года.
– По возможности избегайте Пятого шоссе, – посоветовал телеведущий, а затем предупредил, что согласно “источникам” (вероятно, тем самым телерепортерам, что путешествовали вместе с трейлерами) вскоре будут заблокированы и другие шоссе, в первую очередь 710, 60 и 10. При таких помехах казалось маловероятным, что мы доберемся из университетского медцентра до самолета, но к тому моменту, как в больницу прибыла машина для перевозки, вся эта французская затея рассосалась, и первая фаза сна была забыта.
