Предстояли и другие фазы. Мне сказали, что самолет будет ждать в аэропорту Санта-Моники. “Скорой” велели отправляться в Бербанк. Кто-то позвонил, и ему ответили – Ван-Найс. Когда мы приехали в Ван-Найс, там не оказалось ни одного самолета, одни вертолеты. Значит, вы летите вертолетом, сказал один из сопровождающих, явно торопясь сбыть нас с рук и заняться другими делами. Вряд ли, ответила я, как-никак три тысячи миль. Сопровождающий пожал плечами и ушел. Самолет отыскался: реактивная “Сессна” с креслами для двух пилотов и двух парамедиков, там как раз хватало места для носилок, к которым была пристегнута Кинтана, а я могла втиснуться на скамью над кислородными баллонами. Мы взлетели. Мы какое-то время летели. У одного медика была с собой камера, он фотографировал некий ландшафт, упорно именуя его Большим каньоном. Я сказала: это, скорее всего, озеро Мид, плотина Гувера. Я указала, где Лас-Вегас.
Парамедик знай себе снимал.
И продолжал твердить про Большой каньон.
Жалоба, обвинение, элемент нашего вечного спора.
Он не мог понять, что в собственных глазах я никогда не была права. Однажды в 1971 году, готовясь к переезду с авеню Франклина в Малибу, я сняла со стены картину и обнаружила всунутую за раму записку. Записка была от человека, с которым я была близка до встречи с Джоном. Он гостил у нас несколько недель в этом доме на авеню Франклина. Вот вся записка: “Ты была неправа”. Я уже не знала, в чем я была неправа, но вариантов хватало. Я сожгла записку и никогда не рассказывала о ней Джону.
Ладно, пусть Большой каньон, решила я, поворачиваясь на скамье над кислородными баллонами так, чтобы не иметь возможности смотреть в окно.
Потом мы приземлились на кукурузном поле в Канзасе, чтобы залить бак. Пилоты договорились с парой юнцов, карауливших взлетную полосу: пока мы заправляем горючее, они пусть сгоняют на своем пикапе в “Макдоналдс” и привезут нам гамбургеры. А парамедики предложили по очереди размять ноги. Когда очередь дошла до меня, я постояла миг на летном поле, стыдясь того, что стою снаружи и дышу воздухом, а Кинтана этого лишена, потом прошла туда, где заканчивалась взлетная полоса и начиналось поле. Шел легкий дождь, воздух колыхался, мне привиделось, что близится торнадо. Кинтану и меня унесло, как Дороти, мы обе свободны. Мы обе далеко отсюда. Джон описал торнадо в “Ничто не утрачено”. Помню, как я читала верстку в палате Кинтаны в Пресвитерианской больнице и плакала, наткнувшись на описание торнадо. Главные герои, Дж. Дж. Маклюр и Тереза Кин, видят смерч “вдалеке, сначала черный, затем молочно-белый, когда солнце осветило его – он двигался как огромный, в ромбах, вертикальный змей”. Дж. Дж. просит Терезу не беспокоиться: по этому месту уже проносился торнадо, они не бьют в одну точку дважды.
Смерч наконец остановился, не причинив разрушений, сразу за границей с Вайомингом. В ту ночь в “Степ райт инн” на перекрестке Хиггинсон и Хиггинс Тереза спросила, правда ли, что смерч не задевает дважды одно и то же место. “Понятия не имею, – сказал Дж. Дж. – Но это правдоподобно. Как с молниями. Ты разволновалась. Я хотел тебя успокоить”. Это было настолько близко объяснению в любви, насколько Дж. Дж. был способен на подобное объяснение,
Вернувшись в самолет, оставшись наедине с Кинтаной, я развернула один из доставленных юнцами гамбургер и разделила его пополам. Кинтана куснула пару раз и покачала головой. На обычную пищу ее перевели всего за неделю до того, и она ела по чуть-чуть. Стома все еще оставалась на месте на случай, если она вовсе не сможет есть.
– Все будет в порядке? – спросила она.
Я предпочла убедить себя, что она спрашивает, доберется ли она благополучно до Нью-Йорка.
– Безусловно, – сказала я.
Безусловно, она будет в полном порядке в Калифорнии, помнится, сказала я ей за пять недель до того.
Вечером, когда мы добрались до Института Раска, Джерри и Тони ждали нас снаружи. Джерри спросил, как прошел перелет. Я ответила, что мы перекусили “бигмаком” на кукурузном поле в Канзасе.
– Это был не “бигмак”, – сказала Кинтана, – это был “квортер паундер”.
