Помню последний подарок Джона – на мой день рождения, 5 декабря 2003 года. Примерно в десять утра в Нью-Йорке пошел снег, к вечеру выпало семь дюймов, и еще шесть обещали в прогнозе погоды. Помню, как снежная лавина сошла с шиферной крыши церкви Святого Иакова напротив нашего дома. План поужинать с Кинтаной и Джерри в ресторане пришлось отменить. Дожидаясь ужина, Джон сидел в гостиной у камина и читал мне вслух. Он читал мне вслух мой же роман, “Молитвенник”, который оказался у него под рукой в гостиной, поскольку Джон решил перечитать эту книгу и разобраться, как там работает некий технический прием. Он читал главу, в которой Леонард, муж Шарлотты Дуглас, приходит к Грэйс Штрассер-Мендана (повествование ведется от ее лица) и пытается ей объяснить, что события в стране, которой управляет ее семейство, к добру не приведут. Глава устроена сложно (именно ее Джон намеревался перечитать, чтобы понять техническую сторону), повествование прерывается другими эпизодами, и читателю следует уловить то, что стоит за репликами Леонарда Дугласа и Грэйс Штрассер-Мендана, – как они взаимно посылают друг друга к черту. Закрывая книгу, Джон сказал мне: “И не смей больше твердить, будто ты не умеешь писать. Вот тебе мой подарок ко дню рождения”.
Я помню, как слезы подступили к глазам.
И сейчас подступают слезы.
Задним числом все это были знаки, предвестия – ранний снегопад и подарок, которого никто другой не мог мне сделать.
Джону оставалось жить двадцать пять дней.
Летом настала пора, когда я стала чувствовать себя неустойчивой и хрупкой. Споткнулась, зацепившись сандалией, пробежала несколько шагов вперед, чтобы не упасть. А если бы не удалось? Если бы я упала? Что-то сломала бы – и кто увидел бы, как по моей ноге течет кровь, кто вызвал бы такси, поехал бы со мной в отделение травмы? Кто был бы со мной, когда я вернулась бы домой?
Я перестала носить сандалии. Купила две пары кед от “Пумы” и ходила только в них.
Привыкла оставлять свет на ночь. Если в доме было темно, я не могла встать, чтобы записать какую-то мысль, или поискать книгу, или проверить, выключила ли я духовку. Если в доме было темно, я лежала неподвижно, пугая себя мыслями о всяческих бытовых опасностях, о книгах, которые могут свалиться с полки прямо мне на голову, о коврике в коридоре, который выскользнет из-под ног, о стиральной машине – невидимый в темноте шланг прорвет, затопит всю кухню, и тогда уж того, кто включит свет, чтобы проверить духовку, точно ударит током. Что это выходит далеко за рамки разумной предосторожности, я впервые поняла в тот день, когда знакомый мне молодой автор задал вопрос, можно ли написать обо мне статью. Я услышала со стороны, как я слишком поспешно отвечаю: нет, ни в коем случае, не надо обо мне писать. Я не в форме. Я услышала, как я подчеркиваю это, пытаюсь устоять на ногах, предотвратить падение.
Позднее я задумалась, что же это было.
И поняла, что пока не готова показать свое лицо миру.
Несколько дней спустя я складывала в стопку лежавшие там и сям в квартире “Дедалы”. Сложить аккуратно журналы – вот и все, что я могла на тот момент предпринять в смысле организации своей жизни. Осторожно, чтобы не нарушить границы своих возможностей, я открыла один из номеров. Там был рассказ Роксаны Робинсон “Слепой”. Мужчина едет поздно вечером в дождь – читать лекцию. Читатель улавливает сигналы опасности: мужчина толком не может припомнить тему лекции, он гонит маленький арендованный автомобиль по скоростной полосе и не замечает приближающийся внедорожник, упоминается какая-то Джульетта, с которой случилось что-то нехорошее. Постепенно мы догадываемся, что Джульетта – его дочь: ее исключили из университета, она прошла программу лечения от наркозависимости и отправилась вместе с родителями и сестрой пожить несколько недель за городом до полного восстановления. В первый же вечер, когда ее оставили одну, она приняла такую дозу кокаина, что в мозгу лопнула артерия и девушка умерла.
В этом рассказе меня разволновали некоторые моменты. Наиболее очевидный – лопнувшая в голове у девушки артерия, но еще – отец сделался неустойчивым, хрупким. Он – это я.
Кстати, я немного знакома с Роксаной Робинсон. Подумала, не позвонить ли ей: она знает то, к чему я только подступаюсь. Но было бы странно, даже навязчиво звонить: я встречалась с ней только один раз, на коктейльной вечеринке на крыше. Тогда я подумала о знакомых, кто потерял мужа, или жену, или ребенка. В особенности я стала думать о том, как эти люди выглядели, если я заставала их врасплох – встречала на улице, скажем, или неожиданно входила в комнату – в первый год после утраты. И меня поражало: каждый раз понесший утрату человек выглядел таким обнаженным, таким беззащитным.
Таким неустойчивым. Теперь я понимаю.
Таким хрупким.
