Марик облегченно вздохнул. Сливки и желатин звучали успокаивающе, тем более – чайная заварка. Рецепт уже не казался какой-то тёмной химией.
Женька для пущей важности огляделся вокруг и дал последние указания:
– Надо будет раздобыть составляющие. У каждого свой участок работы. Хлорное железо беру на себя. Я знаю парня, который травилкой печатных плат промышляет. У него это железо есть. Ты, Рогатько, достаёшь сливки и желатин, а ты, Марчелло, оливковое масло.
– Какое? – переспросил Марик.
– Обыкновенное оливковое. Оно в аптеках продаётся. Правда, могут попросить рецепт, но ты им наплети какую-нибудь басню, как сегодня Ирке Кучер.
Компания дружно хихикнула.
– Кроме того, для впрыскивания шприц нужен… Чего вы скукожились? Шприц не для вас. Мне отец обещал с работы принести. И вот ещё… Надо найти толстую флуоресцентную лампу и стеклорез, желательно алмазный.
Рогатько присвистнул.
– Я у дворника спрошу, – сказал Марик. – У нас дворник – классный мужик. Головастый…и такой… своё дело знает.
Рогатько хихикнул:
– Головастик, говоришь. Ну, так пообещай ему полбанки икры, он тебе гопака с метлой напару спляшет.
– Чушь какую-то несёшь, – разозлился Марик. – Мужик честный, если у него есть стеклорез, он мне без всякой взятки даст.
– Спроси сегодня и дай мне знать, – Женька кивком головы одобрил гнев Марика, – и, понизив голос, почти по слогам произнёс: – операцию намечаем на понедельник, это 29 апреля. Готовность номер один объявляю уже сейчас.
После чего он ещё раз продырявил взглядом Рогатько и приказал: – Только язык держать за зубами.
– Буду молчать, как рыба об лёд, – пообещал Уже-не-мальчик.
Заскочив домой и бросив в прихожей ранец, Марик помчался вниз. Миха был во дворе. Он с остервенением стирал наждачкой матерную надпись на кирпичном заборе. Надпись поражала отсутствием элементарной грамотности. В трёх словах было сделано четыре ошибки.
Дворник Миха прощал невеждам многое, но орфографического идиотизма он простить не мог. И с болью, что приходится тратить крупнозернистую шкурку на такое безграмотное убожество, он сквозь зубы произносил отдельные эпитеты, которыми хотел нейтрализовать позорного сквернослова.
Увидев Марика, Миха сразу ему хитровато подмигнул:
– Зайдите в мою конуру, я сейчас…
Марик заскочил в дворницкую, и Миха появился сразу за ним:
– Старых флуоресцентных ламп в складах напротив навалом. Я заскочу, возьму для вас у охранника. А стеклорез могу свой дать. Только не потеряйте.
– А у вас алмазный?
Миха развел ладони.
– Ви мене удивляете, – неожиданно сказал он с легким еврейским акцентом. – Я же на их вяло-легированную сталь не куплюсь. Конечно, алмаз, да ещё старой закалки.
Через пятнадцать минут Марик влетел в свою квартиру, прижимая к груди двумя руками флуоресцентную лампу, и громко предупредил бабушку, чтобы к лампе не подходили и не прикасались, иначе сорвётся школьный эксперимент.
Семья Лисов занимала две комнаты в коммуналке, которую они делили с бездетной семьей Голубцов. Комната побольше и посветлее досталась бабушке и Марику. Кровать Марика отделялась раздвижной ширмой.
Там же в комнате стоял гостевой стол в центре и маленький стол для учебных занятий. Когда Марик занимался, бабушка ходила на цыпочках. Ночью, однако, бабушкина деликатность подавлялась её же многострадальным храпом. Марик любил бабушку и не хотел её будить. Он долго ворочался и не мог заснуть. Одно время он пробовал свистеть, иногда свист помогал, но случалось, бабушка просыпалась, шамкала беззубым ртом, тяжело вздыхала и засыпала опять.
Однажды произошел казус. Марик так свистел, вообразив себя Тарзаном в джунглях, что разбудил бабушку, которая вдруг спросила испуганным голосом: "Что, опять молоко подгорело"? Её сон незаметно перешагнул в явь. Бабушка, кряхтя, поднялась с постели и на цыпочках, боясь разбудить внука, прищурившего один глаз, пошла на кухню проверить, не подгорело ли молоко. После этого случая Марик свистеть перестал, а просто затыкал уши ватой.
Мама с папой жили в другой комнате. Комнаты между собой сообщались, при этом у каждой был отдельный вход, что имело свои плюсы, но и минусы. Родители всегда были начеку, так как Марик мог заскочить в их комнату, не постучавшись. Понятие личной жизни у них могло возникнуть только глубоко за полночь, когда все крепко спали.
Поэтому оно возникало всё реже и реже.
