Женя бросилась бежать к горному хребту – ее след вел к пастбищу Бастира. Сокрушив очередной сугроб, она опасно поскользнулась, но быстро обрела равновесие и побежала еще быстрее, почти летя над пустотой. Я же медленно поплыл по воздуху обратно в Скри.
Теперь, в Августовской башне, чувствуя себя хуже некуда, я коротал ночь, размышляя о своей неполноценности. И о Жене.
Ата вернулась за час до рассвета в накинутом на плечи тяжелом шерстяном платке. При ней был меч 1851 года, принадлежавший ее мужу, – тот, который ему так торжественно вручили полвека назад. Лакированные ножны описывали полукруг возле ее бедра. Рукоять из слоновой кости была обтянута черным шелком и выделанной кожей ската. Клинок изготовлен из закаленной стали, свернутой тысячу и один раз, балансировка оружия выверена до миллиметра и грамма. Роутская сталь – лучшая из всех. Этот меч никогда не использовали, и потому, сохранив идеальную заточку мастеров, которые его создали, он мог и сегодня пройти сквозь Насекомого, как нож сквозь масло. Я страстно желал обладать им. Этот меч довел бы до совершенства каждый мой боевой прием, сам факт его ношения принес бы мне уважение, а разбойники, только увидев его, в страхе бежали бы прочь. Это оружие – подлинная вершина авианского мастерства – было изготовлено для Великой выставки, а затем передано королем поместью Перегрин, где хранилось как реликвия. Туман поместил меч в стеклянный шкаф. Ата разбила его, и теперь меч болтался у нее на поясе.
Ата занялась какими-то сложными вычислениями, колдуя над картой Крепостной скалы Лоуспасса. Глядя в окно, я видел вдали узкую полоску суши, которая, казалось, висела в воздухе – и небо, и море в этот предрассветный час имели одинаковый, бледно-голубой цвет, и я не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое. Ветер немного утих и теперь дул с суши. Там, где еще недавно пенились волны, серебристая рябь напоминала россыпь жемчужин. Я наблюдал за материком, ожидая восхода солнца. Вместо этого на самом краю суши загорелась звезда, и ее свет отражался в поверхности воды. Я видел это отражение – оно было бледно-желтого цвета. Я уставился на него, однако не мог понять, что сие означает, а попытка сосредоточиться лишь усилила головную боль.
– Смертная, – позвал я, – подойди и взгляни на это.
– Ага, оно еще и говорит, – парировала Ата. – Я-то думала, что оно может лишь валяться на полу и трястись.
Она поплотнее закуталась в свой толстый платок и, подойдя к окну, встала возле меня. Я указал на яркий, мерцающий огонь.
– Ты знаешь, что это?
– Конечно. Это маяк Ондина.
– Мы можем видеть так далеко?
Ондин находился отсюда в тридцати километрах по прямой. После бури воздух был необычайно чист.
– Да. Маяк расположен на той полоске суши, что разделяет две наши бухты. Странно, что Свэллоу оставила его гореть днем. Эксцентричная особа.
– Нет, не странно. Это сигнал! Молния, ты гений.
– Возможно, и так, но в таком случае они подают сигнал бедствия – свет постоянный. У них неприятности, и нам нужно отправляться туда прямо сейчас. Янт, ты можешь сражаться?
– Сражаться? Я даже встать не могу!
Ата подбежала к лестнице и крикнула вниз:
– Кармина, все готово?
Через пару секунд девица с лицом как у каменного изваяния бесшумно появилась в комнате.
– Да, все. Двадцать больших каравелл загружены хасилитским фюрдом. Лошади и повозки – на «Ортолане», припасы – на самых мелких кораблях и баркасах. «Трагопан» еще загружается, но мы в любом случае не смогли бы покинуть гавань за один прилив.
– Тогда мы возьмем «Штормового буревестника».
Кармина кивнула.
– А ты, моя дорогая, возьми «Трагопан», и пусть остальные суда следуют за тобой. Встретимся сегодня в шесть в десяти градусах севернее Шелдрейк-Пойнта.
Кармина кивнула и, словно серая тень, исчезла в дверном проеме.
Ата вложила мне в руку меч.
– Янт, ты мог бы принести больше пользы!
Я с трудом поднялся на ноги.
– У тебя дури не найдется?
– Дури? Ты имеешь в виду сколопендиум? Нет, и я сомневаюсь, что хоть где-то во всем мире сейчас можно его достать.
– У меня осталось всего несколько часов. Я не хочу идти…
Ата безапелляционным тоном велела мне следовать за собой, и мне пришлось повиноваться. Мы спустились по спиральной каменной лестнице, потом воспользовались деревянным подъемником и, наконец, вышли на плоские камни причала возле Сентябрьской башни. Я поднял глаза к солнцу. Мои зрачки были настолько расширены, что все казалось либо ярко-белым, либо черным. Океан, например, был просто огромной, болезненно яркой дырой. Белые слаксы и льняные волосы Аты слепили глаза.
По мощеной пристани во всех направлениях сновали солдаты, громко переговаривавшиеся между собой. Это было просто столпотворение – пехотинцы, вооруженные алебардами, группы арбалетчиков из Хасилита с эмблемой Красного Кулака на плащах и по меньшей мере две дивизии избранных авианских лучников, которые выглядели изможденными и усталыми.
