Туман говорил, что, когда его приняли в Круг, он десять лет пил, не просыхая, поэтому, возможно, употребление сколопендиума — это всего лишь некая фаза адаптации, которую мне предстоит пройти, поскольку теперь я каждый день просыпаюсь с мыслью, что за плечами по меньшей мере две сотни лет и что меня вообще не должно быть в живых. Когда я под кайфом, то даже к дворцу Молнии перестаю относиться с должным пиететом, да и вообще в такие моменты для меня в этом мире нет ничего значительного, кроме тепла дури или галлюцинаций Перевоплощения. Думаю, я всегда буду выглядеть неудачником. В Скри я веду себя как авианец, в Авии — как риданнец, а во дворце — отвратительно.
Я начал употреблять сколопендиум, когда сватался к Терн — он давал мне уверенность в себе и энергию, необходимую для ночных полетов в Роут и отшивания других ее ухажеров. Да и до этого, будучи смертным, я торговал дурью. Я быстро понял, в какую грязь умудрился вляпаться, и хотел бросить отвратительное занятие, но не смог этого сделать — Фелисития заставил меня продолжать.
Впервые я столкнулся с Колесом в далекой юности. Будучи уже некоторое время подмастерьем в аптеке Доттереля, я приобрел некоторые знания и теперь выносил их мелкими партиями на улицы города. Тогда, помню, я проработал несколько ночей подряд и как раз направлялся на рынок, чтобы прикупить кукурузных хлопьев на завтрак. Дойдя до главной улицы Хасилита, я решил прокатиться на трамвае, хотя он и двигался медленнее, чем я шагал. К передку каждого вагона — а они, все как один, имели весьма преклонный возраст — крепился гибкий трос, заканчивающийся крюком. В трамвайном парке все эти тросы соединялись в грязную черную паутину, болтавшуюся примерно на уровне головы. Чтобы переводить пустые трамваи на запасные пути и обратно на линию, наняли кучу мальчишек, для которых эта тяжелая работа превратилась в азартную игру в «перетягивание каната». Крюки, отполированные до блеска тысячами рук, подцепляли к толстому канату, тянувшемуся над рельсами через весь город, который в свою очередь крепился к механизму, обеспечивавшему движение. Этот механизм представлял собой систему огромных водяных колес, помещенных в сцепленные друг с другом клетки и медленно вращавшихся под напором реки Морен. Многие лишились на этой работе кто пальцев, а кто рук или ног, но трамваи все же имели большую популярность, нежели прогулки по городу. Равномерное покачивание вагона, неторопливо поспевавшего за наматываемым на катушку проводом, убаюкивало. Вскоре я уснул. Знакомый мне крохотный кусочек города вскоре остался позади, и за грязным, сделанным из крыла Насекомого окном трамвая теперь тянулись совершенно чужие мне улицы. Мы миновали рынок, на остановке возле которого вышло большинство пассажиров, и я, полусонный, растянулся на задней скамейке. Я всегда считал, что в Моренции стулья, диваны и вообще сиденья слишком маленькие и узкие, однако вот уже год я засыпал на предназначенной для бутылочек полке в подвале аптеки. По сравнению с этим задняя скамейка трамвая казалась невиданной роскошью.
Меня разбудила резкая остановка. Я скатился с сиденья и прижался носом к окну. Воздух в этом странном месте был пропитан запахом масла. Из передней части трамвая донесся скрежет, свидетельствовавший о том, что вагон отцепляли, после чего ватага мальчишек взялась за скобы по его бокам и отбуксировала в темный провал ворот большого ангара. Я прислушался к голосам снаружи: «Раз, два, три — взяли!» Неряшливые на вид ребята вбежали по ступенькам в вагон и принялись осматривать места под сиденьями на предмет потерянных пассажирами вещей. В конце концов они в изумлении столпились передо мной.
— Кто это?
— Что это?
— Что ты здесь делаешь?
— Тебя здесь быть не должно!
— Дети, которые едут до конечной остановки, уже никогда не возвращаются!
— Заткнись, Сэм.
— Пожалуйста, отпустите меня, — взмолился, я. — Я обещаю вознаграждение любому, кто покажет мне путь в Галт.
Они начали ухмыляться, услышав мой акцент и чересчур старательное произношение, — я отлично знал язык, но владел им еще недостаточно свободно — говорил по-книжному, слишком правильно. Грязные лица округлились подобно воздушным шарам, однако предлагать помощь они не спешили. Вместо этого один из них наклонился вперед и прижал меня к сиденью. Из-под его полосатого жилета на груди пробивались рыжие волосы, а изо рта пахло луком и каким-то маслом. Мне даже показалось, будто я слышал, как закрутились шарики и ролики в его мозгу, пока он медленно соображал что к чему.
— Я тебя знаю, — вдруг заявил он.
О нет. Пожалуйста. Не сейчас.
— Я так не думаю.
— Ты тот тип, которого ищет Петергласс. Лучники объявили награду в двадцать фунтов тому, кто сообщит о местонахождении твоего логова. — Вся толпа застыла при упоминании такой невероятной суммы. — И пятьдесят фунтов за твое мертвое тело. — Они осмотрели меня инквизиторским взглядом. — Но главное — это сто фунтов тому, кто притащит тебя к ним живым, чтобы они сами с тобой поквитались.
