– Ничего страшного. – Я отшвырнул ногой испачканный ботинок и открыл дверь. – Только тихо, ладно? – прошептал я. Не хватало, чтобы кто-нибудь проснулся в хреновы пять утра в воскресенье и услышал нас. Я повел ее в ванную. – Не пей воды, даже если хочется.
– Почему?
– Потому что твоему животику сейчас хреново. Уж поверь мне.
– Ты сказал плохое слово. – Ее голосок был совсем тоненький.
Я открыл кран.
– Ты тоже можешь. Каждый, кого тошнит, имеет право на бесплатное ругательство.
– Говно, – сказала Люси.
– Молодец. – Я вычистил мусорную корзинку, на это ушла пара минут. Но теперь нужно было заняться полом в спальне.
– Люси, побудь немножко здесь, ладно? А то вдруг это повторится.
Она послушно сползла по кафельной стенке и уселась маленькой попкой на пол.
– Сейчас приду. – Я отмотал несколько полос от полотенец из грубой оберточной бумаги и пошел заниматься делом. Честно говоря, оказалось, что ничего страшного в этом нет. Если ты пьянствовал столько, сколько я в прошлые два года, немножко рвоты на полу для тебя сущая ерунда.
Когда я вернулся в ванную, Люси согнулась над унитазом, упираясь руками в сиденье, все ее маленькое тело содрогалось. По лицу катились слезы. Но плакала она беззвучно.
Даже когда ее выворачивало наизнанку в предрассветный час, Люси не забывала о правилах. Она должна вести себя тихо. Потому что детям здесь жить не разрешается.
– Спусти воду еще раз, – сказал я, когда ее наконец перестало тошнить. – И пойдем помоем руки. – У меня мороз по коже пошел, когда я увидел ее руки на сиденье, которым пользовались четверо парней.
Потом я отвел ее обратно в комнату. Выудил из ящика комода свою чистую футболку и сказал: «Снимай». Она содрала с себя пижамную курточку, и я набросил на ее плечи мужскую майку размера L. Одежка висела ниже колен.
– Люлю, мусорка будет тут, ладно? – Я пододвинул корзину к самому краю матраса. – Давай попробуем еще поспать. Теперь твой живот должен оставить тебя в покое.
Я устало вытянулся на кровати.
Люси опустилась на матрас и начала сражаться с одеялами.
– Бридж? – Голос у нее дрожал.
Я быстро сел в кровати.
– Дать ведро?
В темноте она покачала головой из стороны в сторону. Потом маленькие плечи согнулись, и я снова услышал, что она плачет.
– Иди сюда.
Секунду спустя она оказалась в моей кровати, тоненькие руки сомкнулись на моей шее. Я пристроил ее голову себе под подбородок и начал думать недобрые думы.
А именно: «Господи, не дай и мне подцепить этот грипп. Потому что иначе мы окажемся в заднице».
Как будто мы уже не были там.
– Ш-ш, – сказал я. Потому что именно это говорят плачущему ребенку, когда его больше нечем утешить. Моя майка начала промокать от ее слез.
Потом она открыла рот и убила меня наповал:
– Хочу к маме.
Люси неделями не вспоминала о маме. Она была умненькой девочкой, она ушла со мной из единственного дома, в котором когда-либо жила, ни разу не оглянувшись. И я считал, что все нормально. Но разве это не говорило о том, что я бесчувственный идиот? Ей было восемь лет. И ей нужно было, чтобы мама обнимала ее, когда она болеет.
– Ну, конечно, – прошептал я, хотя мне сдавило горло.
Потому что невозможно сдержать то, чего хочет твое сердце.
– Мы бы сказали ей, что я заболела, – бормотала Люси, уткнувшись мне в грудь.
Я ждал привычной волны злости, которую всегда чувствовал, думая о маме. Но вместо цунами гнева ощутил лишь унылый маленький ручеек.
– Сейчас ведь ночь, – объяснил я, поздравляя себя с тем, что придумал почти логичную отмазку. Не мог же я сказать Люси правду. Что ее мать – шлюха и наркоманка, которой в высшей степени наплевать на нас.
Напуганная маленькая Люси хотела верить, что мама каким-то образом очнется от кошмара, в который загнала себя сама, и возьмет себя в руки, потому что дочка подхватила вирус. Но я-то знал, что этого не будет. А к утру, возможно, и Люси поймет.
Сестренка заснула, ни сказав больше ни слова. А я просто лежал и смотрел, как серый свет заползает в комнату сквозь свинцовое стекло. Господи, такой тяжелый год. И, похоже, легче не будет.
Тяжело не то, что у меня на руках Люси. Мне было тринадцать лет, когда она родилась, – этакий сюрприз родителям. Но сантехнический бизнес шел у отца хорошо, и мы переехали из квартиры в маленький дом на окраине Харкнесса.
Благодаря Люси я хорошо ладил с детьми. В пятнадцать лет я держал малышку на руках в магазине, пока мать делала покупки. Люси позволила отцу научить ее завязывать шнурки на ботинках, но ей требовался я, когда пришла пора снять учебные колеса с ее велосипеда. Ее выпускной утренник в детском саду и мой выпускной вечер в школе прошли в один и тот же день. Где-то есть фотография, где мы вдвоем, оба в мантиях и конфедератках.
Уживаться с ней было легко. Даже в критический момент – заболев среди ночи – она не доставляла хлопот. Но с деньгами был напряг. Со временем напряг. А необходимость прятать ее от всех была для меня смерти подобна.
Если бы мне предложили визуализировать мою тревогу, то я представил бы ее как целую семью диких обезьян, которые прыгают в клетке моей головы от проблемы к проблеме. К счастью, Люси спала.
