Пацаны? Ну какие уже пацаны, особенно Мысины-старшие? Мужики? Какие они мужики? Они уголовники … Да и звучит мужики как-то по-доброму … А надо ведь, чтобы слова звучали твердо…
Он решил не называть их никак. Да они и есть никто. Сволочи!
— Эй, не трогайте ее! Это же наша соседка, Ольга!
— Валерка, — он обратился к младшему из Мысиных, — это же Ольга, ты же знаешь ее?
Младший Мысин не реагировал, он глупо улыбался, держась за стенку сарая, покачиваясь на сгибающихся не слушающихся ногах.
— Вы же тоже здесь живете. Вы же тоже соседи! — голос Тольки срывался.
Один из старших Мысиных, сидевших за столом, ответил заплетающимся языком.
— Шкет, запомни, соседи — это по нарам! А здесь марухи и фраера! Ничего, пора уже девке бабой стать!
Колька Мысин отвалился с кровати, вперил в Тольку явно ничего не соображающие глаза. Ольга собирала на себе лоскутья уже порванного платья, вжимаясь в стенку сарая, как будто стараясь исчезнуть в ней.
— Это чо за баклан? Эй ты, пугало, гуляй мимо! А то и тебя оприходуем!
Ему было страшно. Ему было очень страшно. Он понимал, что сейчас произойдет что-то непоправимое. Если он уйдет, это непоправимое произойдет с Ольгой, и кто он и как он после этого? А если он вступится, то скорее всего это произойдет с ним и вряд ли он уйдет отсюда здоровым, хорошо если живым. Ему было страшно. Он обводил глазами весь закуток, пьяных Мысиных, съежившуюся от страха в углу кровати Ольгу. Его взгляд остановился на ее обнажившейся из под порванного платья груди.
Это решение не было осознанным. Он даже сам не сразу понял, что он сказал и что он решил.
— Ты сам… Ты сам… Петух! Петушара! Вы все петухи!
Это неосознанное решение оказалось самым правильным. Все четверо Мысиных раскрыли рты и глаза на этого оборзевшего малолетку и этого мгновения Тольке хватило.
Он шагнул к приставшему с кровати Кольке навстречу и ударил его в челюсть.
— Оля, беги, беги…
Слава Богу, успела. Ольга скрылась за углом сарая, Толька встал спиной к дощатой стене сарая. «Все, сейчас будут бить …»
Старшие Мысины уже вылезли из-за стола и перекрыли Тольке выход из закутка. Один вытащил откуда-то из-за пояса финку. Но всех опередил Колька. Он схватил лежавший на столе нож-хлеборез.
— Замочу козла!
Странно, оказывается мысли имеют размеры. Мысль в голове раскрылась крупными плакатными буквами — Нет, будут не бить, будут убивать…
Он успеть отбить Колькин удар, хлеборез прошелся по касательной, но задел руку и ее как будто ожгло.
И снова плакатными буквами в мозгу, но уже хорошо запомнившиеся слова Боцмана — «Если на тебя с кулаками, пусть хоть с десяток, значит и ты с кулаками. Ну а если по-другому …»
«Боцманскую» финку он носил с собой всегда. Тогда многие носили с собой ножи. В голенище кирзовых сапог, в которых он обычно занимался ремонтом, он даже приделал специальные кожаные ножны. Колька замахнулся хлеборезом сверху. Они с пацанами много раз учили этот подсмотренный где-то прием — подставляешь левую руку, уводишь руку противника с ножом в сторону, а сам бьешь справа в бок. Но Толька уже ничего не понимал и не помнил. И на следствии, и на суде он не так и не смог подробно рассказать, как он умудрился, как говорил какой-то адвокат — «расправиться» с тремя взрослыми мужчинами. Последнее, что помнил Толька — он подошел к зажавшемуся в угол, превратившемуся в мокрый, пахнущий мочой, плачущий мешок Валерке Мысину:
— Они же первые начали …. Ты же видел …
Дальше снова был провал.
Суд был, что называется «скорым». Тольке дали «десятку». Говорили, что ему добавили срок за какую-то драку с поножовщиной, уже там в заключении. Он так и пропал в дремучем архипелаге из зон, поселений, тюрем и лагерей. Они больше не виделись.
Человека уже давно нет на свете, а только много позже появилось жаргонное слово, которое как никакое другое подходило к его внешнему виду. «Ботаник». У него действительно был ухоженный и умный вид. При этом у него не было очков и он отнюдь не выглядел маменькиным сынком. Хотя, по сути, именно таковым он и был. У Андрея, единственного в их компании, отец был фронтовиком. Разница в возрасте с матерью Андрея у него была лет десять и к моменту рождения сына ему было уже 37. Был он не здешний, а в городе остался после госпиталя, в котором проболтался целый год, с 1945 по 1946 год. Он, как и отец, и мать Фёдора, как многие из их соседей, работал на пороховом заводе.
