– Оливия, скажи что-нибудь. Хильда, у тебя нет воды?
Я заморгала и огляделась вокруг. Ричард Эшли. Хильда Хайтауэр. Бутылка воды.
– Вот, попей немножко, милая, – пропела Хильда.
Я попыталась пить, но вода не проходила в горло, потому что меня что-то душило.
– Генри, – выговорила я, и всё лицо стало мокрым.
Ричард Эшли обнял меня. Его пиджак был накинут мне на плечи. Я учуяла запах масла для смазки клапанов трубы – в его кармане лежал флакон. Существует семь комбинаций клапанов: открытая, 1, 2, 1–2, 2–3, 1–3, 1–2–3. Маэстро однажды показывал их мне. Я сидела на коленях у мамы. Маэстро изобразил на трубе смешной звук, похожий на конское ржание. «Ты сама можешь так сделать, – сказал он, – если прижмёшь клапаны только наполовину и потрясёшь инструмент».
Я засмеялась, мы с мамой засмеялись.
– Где Генри? – повторяла я. – Генри.
– Он здесь, – ответил Ричард Эшли.
– Я здесь, Оливия, – послышался знакомый голос, и я почувствовала, как друг пожал мне руку. Никто не пожимал руку так, как Генри. – Я здесь. Не волнуйся.
Маэстро поместили в отделение реанимации. Это означало, что он в крайне тяжёлом состоянии.
Я позволила Ричарду Эшли и Генри водить меня по больнице. Меня всё ещё куда-то сносило, и я не ощущала ничего, кроме руки Генри в моей руке и ладони Ричарда на моём плече.
«Он выживет», – твердили все. Врач, крошечный серьёзный человечек, напоминал птицу. Он легко, как пёрышком, коснулся моей руки.
Пытаясь представить, как нарисовать доктора Птицу – гениального невролога, получеловека-полуворобья, – я наконец вышла из оцепенения. То, в чём в наибольшей степени проявляется твоя натура, способно творить чудеса. Когда всё остальное находится в тумане, скользит мимо, у тебя, по крайней мере, есть хобби, мечты. Твои рисунки, или игра на трубе, или тщательно выполненное домашнее задание, разноцветные папки с надписью «Генри Пейдж, седьмой класс».
Всё это тоже вроде якорей.
– Хочешь есть?
Я вдруг обнаружила, что передо мной стоит Генри, а за его спиной на окружённой пикающими приборами и окутанной проводами кровати лежит Маэстро.
– Ричард дал мне десять долларов, – объяснил Генри. – Могу принести нам что-нибудь из буфета. Говорят, он всегда открыт.
– Что случилось? – с трудом выдавила я из себя, как будто не говорила несколько столетий.
– Наконец-то, – с облегчением вздохнул Генри и сел рядом со мной на невероятно уродливую кушетку – серо-розовую с выгоревшими синими вставками. – Ты так долго молчала. Врачи сказали, у тебя шок.
– Да.
– Твой отец в очень тяжёлом состоянии, Оливия. Многочисленные переломы, сильное сотрясение мозга и внутреннее кровотечение. Пришлось его оперировать.
– Да.
– Но врачи считают, что он поправится.
– Он спит?
Генри замялся:
– Он в коме. Говорят, это из-за сильного удара по голове.
– Что это значит?
– Ну, тело как будто закрывается, чтобы собрать силы для выздоровления.
– А когда он очнётся?
– Неизвестно.
Я сделала глубокий вдох, а выдыхая, почти крикнула:
– Это я виновата!
– Что ты! Нет, это тени.
– Вчера я заявила ему: жаль, что в той машине вместо мамы не оказался он, – прошептала я.
– Оливия…
Я схватила Генри за плечи:
– Как ты не понимаешь? Я уверена, что тени слышали меня. Как я могла сказать такую глупость! Они злятся на меня из-за того, что мы сделали, и потому решили исполнить моё желание.
Генри тоже взял меня за плечи.
– Оливия, Маэстро не умрёт.
– Так сказал доктор Птица?
– Кто?
– Ну, его врач.
– Нет, именно так он не сказал. Но выразил надежду.
– Это пустые слова. Не говори того, о чём не знаешь. – Я завязалась в узел, от сидения на неудобной кушетке у меня зачесались ноги. – Из чего сделана эта кушетка? Из дикобраза?
– Ричард решил, что это ёжик.
– Он здесь?
Генри улыбнулся:
– Оливия, все здесь.
– В смысле – все?
Он помог мне дойти до двери отделения, и я выглянула в фойе.
Там был весь оркестр: кто-то сидел, кто-то стоял, кто-то прилёг на сдвинутые стулья, застеленные одеялами. На полу валялись стаканчики из-под кофе, обёртки от еды и ноты. Два человека молились в углу. Грейс Поллок, первая скрипка, что-то слушала через наушники, кивая в такт музыке. Ричард Эшли растянулся на полу и храпел.
– Они ждут новостей, – прошептал Генри.
Не в силах говорить, я вернулась в палату к Маэстро. Пиканье поддерживающих жизнь аппаратов стучало у меня в голове, как гигантские зловещие часы.
– О чём ты думаешь? – спросил Генри, следуя за мной.
– Он умрёт?
– Нет, – твёрдо ответил Генри. – Скорее неожиданно проснётся с чудовищной головной болью.
– А если не проснётся?
– Проснётся, не сомневайся.
Но точно мы не знаем, правда?
– А как же концертный зал?
– Закрыт, но ещё стоит на месте. Снос отложен на неопределённый срок. Мэр Питтер сказал, это будет неуважением к твоему отцу – уничтожить филармонию, пока он лежит на больничной койке и…
Генри умолк. «…И, возможно, умирает», – мысленно продолжила я за него и медленно проговорила:
– Значит, пока здание в безопасности?
– Пока да. Оливия, там такое было! Понаехали репортёры, фотографы – весь город гудит.
– А где мистер Уортингтон?
