Она прижала безымянное дитя к груди, пряча ее от косых взглядов жительниц Обители и служанок, собравшихся поглазеть на происходящее.
Поодаль, Марта усердно работала у стола, дрожащими руками протыкая иголкой кожу Лии, торопясь зашить рану и остановить поток крови.
– Не показывай ей, – одними губами произнесла Эстер с другого конца комнаты, прикладывая холодный компресс ко лбу Лии.
Поэтому Иммануэль держалась на расстоянии, стоя в тени у камина и пряча дитя у себя на груди, безуспешно пытаясь ее успокоить. И только когда Агарь, опершись на свою клюку, прошептала:
– Прах к праху, – Иммануэль наконец подняла голову и увидела на столе Лию, обмякшую и бездыханную, остекленевшими глазами уставившуюся в потолок.
Иммануэль крепче прижала к себе ребенка.
– Нет, не может быть. Она же не…
– Мертва, – вынесла приговор Марта и отошла от стола. Когда она подняла глаза на Иммануэль, по ее щекам текли слезы. – Она мертва.
Иммануэль не помнила, кто забрал у нее ребенка. Она не помнила, как бежала по коридорам, унося ноги из Обители. Она пришла в себя, только когда холодный порыв ночного ветра ударил ее по лицу, словно оплеуха.
Вдруг она оказалась на коленях, задыхаясь и давясь воздухом, и всю ее лихорадило так, будто в ней тоже бушевала болезнь. Из глаз брызнули слезы, и Иммануэль сотрясли громкие рыдания, забравшие воздух из ее легких.
Иммануэль не знала, сколько времени провела так, стоя в темноте на четвереньках и рыдая, но она помнила, что видела сапоги Эзры, когда он спускался по лестнице, и чувствовала его запах, когда он обвил ее плечи рукой и притянул к себе.
Он обнимал ее, пока она плакала, уткнувшись лицом ему в рубашку и цепляясь за его руки так отчаянно, будто его плоть и кости оставались единственным, что держало ее в этом мире – впрочем, возможно, в те минуты все так и было.
– С тобой все будет хорошо, – снова и снова шептал он ей в волосы, словно молитву.
И пока он говорил, она начала ему верить – начала верить, что выживет, какое бы зло ни обрушилось на их земли. В конце концов, это она породила проклятие. Она была проклятием, и проклятие было ею. Грех и спасение, бедствия и очищение – все переплелось в одном человеке условием кровавого соглашения.
Да, Эзра был прав: с ней все будет хорошо. Весь Вефиль сгорит у нее на глазах, а она не получит ни единой царапины, потому что Лилит и ее слуги ни за что не навредят своей спасительнице, предвестнице бед и воплощенной душе самого проклятия.
Ее использовала и предала родная мать, продав ведьмам. И теперь, как будто судьба и без того обошлась с ней не достаточно жестоко, она вынуждена молча страдать, наблюдая за тем, как все, что было дорого и любимо ее сердцу, режут, калечат и ломают на части. А потом, когда с бедствиями, наконец, будет покончено, останется только она, единственная уцелевшая среди костей и пепла.
Четыре дня спустя Лию сожгли. Для нее, как для жены пророка, провели небольшую церемонию прощания и сложили персональный погребальный костер, вокруг которого собралась толпа скорбящих, в основном родственников Лии, приехавших по этому случаю из деревни, и некоторых жен пророка, осмелившихся покинуть Обитель. Среди них была и мать Эзры, Эстер. Большинство скорбящих держались на приличном расстоянии от огня, прижимая ко рту мокрые тряпки, чтобы не заразиться от летящего пепла.
– Люди с большим сердцем всегда хранят большие секреты, – сказала Марта, щурясь против яркого пламени. – И лучше всех скрывают свои грехи.
Поленья под костром треснули, и в потемневшее от дыма небо взвился сноп искр.
– Лия не грешила, – отозвалась Иммануэль. – Мы забрали у нее то, что хотели, вырвали из ее чрева, а потом смотрели, как она умирает.
Она ждала, чем ответит Марта – отругает ли, даст ли пощечину, – но та удостоила ее лишь сухим молчанием. И молчание было хуже любой пощечины.
Иммануэль снова повернулась к костру. Через отблески кровавого пламени она встретилась взглядом с пророком. Он стоял в окружении своих апостолов, наблюдая, как горит его молодая жена. Его глаза, как и глаза Марты, казались мертвыми.
Что-то залегло у нее глубоко внутри. Иммануэль не сразу опознала это чувство. То был не опаляющий пожар ярости, и не леденящие муки горя. Нет, то было чувство, более мрачное, и тихое… зловещее чувство.
В конце концов, именно пророк довел Лию до погребального костра. Если бы он не возжелал ее, когда она была слишком юной, совсем еще ребенком, несущим послушание в Обители; если бы не позволил себе пойти на поводу собственной нездоровой похоти, она никогда бы не забеременела до получения печати. И ей никогда не пришлось бы хранить такую ужасную тайну. Если бы пророк не пытался скрыть свои грехи, за Мартой послали бы гораздо раньше, и тогда, как знать, может, Лия была бы жива сегодня. Но вместо этого ей позволили лишь истекать кровью и страдать за грех ее мужа. Но вина лежала не на одном пророке.
Нет.
