Сады уже отцветали, под деревьями белел снег осыпавшихся лепестков, жухлых, понемногу вянущих от тепла, но еще не сгоревших совсем. Время зноя наступит, и тогда ярко-зеленые лбы адыров, точно раскрашенные кистью художника-авангардиста, крупными мазками маков, ромашек и сурепки, желтизна которой, пронизанная лучами, издали кажется золотой, приобретут однообразный бурый цвет и будут навевать тоску. Небо, такое лазурное сейчас, превратится в плавленую медь, и солнце белым шаром поплывет по нему, поливая землю нестерпимо жгучими лучами. Листья деревьев съежатся, станут жесткими, точно из картона, а все живое попрячется в тень. Все это придет в конце мая, а сейчас только начало месяца; истома первых дней весны, расслабившая тело, исчезла как-то незаметно, словно бы испарилась от теплыни, и одновременно кровь в жилах насыщалась соками бодрости и необычайной легкостью, будто появились незримые крылья.
В школе начались занятия, прерванные майскими праздниками, но будни эти были наполнены преддверием экзаменов для старшеклассников, каникул — для малышей и, наконец, двухмесячных отпусков для учителей, поэтому казалось, жизнь школы незаметно ускорилась, что можно было определить и по тому, как быстро мелькали дни. После уроков, к которым относились уже не так серьезно, оттого, видно, что, главным образом, повторяли пройденное, — восьмиклассники собирались группами в чьем-либо саду, в тени ив у арыка или же на склоне адыра, где пахло квелой травой и всегда гулял свежий ветерок.
В этот день Рано и Гузаль решили пойти к Сурхану, тонко струившемуся в зарослях рыжего камыша и джиды, которая густо стала расти тут после того, как реку остановила плотина Южносурханского водохранилища. Бывало, раньше русло наполнялось от края и до края, вода сносила мосты и катила к Амударье, взбивая бледно-розовую пену на гребнях упругих волн, а по ночам, когда кишлак засыпал, можно было услышать глухой шум реки, и не было смельчака, который решился бы перейти ее, а сейчас там воробьи прыгают. Вода собирается в разной глубины лужи, связанные между собой тонкими протоками. Пойма заросла дерном, камышом и джидой, и там ребятишки пасут скот, а чаще — оставляют коров и овец, привязав их длинными веревками к железным колам, вбитым в землю.
В кишлаке, у арыка или же на адыре было шумно, там обычно собирались девчата и ребята, считавшие себя отличниками, собирались бегло повторить что-то из программы, а в основном отдавались пустой болтовне, которая, впрочем, им самим казалась значительной. Рано предложила Гузаль уйти к реке, где всегда стояла первозданная тишина. Наверно, оттого, что ветры, несущие шумы, проходили высоко над ней. Взяв учебники и тетради, а также старенькое тканевое одеяло, чтобы подстелить под себя, да лепешку свежую, чтобы при необходимости подкрепиться, они отправились туда, решив пробыть до вечера. Устроились в тени раскидистой джиды, у омута с прозрачной, как стекло, водой. По ее глади, с трех сторон окруженной седым прошлогодним камышом и свежими его побегами, напоминавшими зеленые стрелы, носились паучки, изредка в тени камыша скользила тень рыбки. Пахло плесенью.
— Сегодня будем готовиться по физике и литературе, — объявила Рано, разложив учебники. — Надо вызубрить правила, ты их, честно говоря, неважно знаешь, а физика без них не наука!
— Ты как Халима Сабировна, — сказала Гузаль, улыбнувшись, — бросаешь фразы, словно бы рубишь топором. Только я не знаю, нужна ли будет мне эта физика со всеми ее правилами в поле? Архимедова рычага я не изобрету, а тяпкой орудовать вполне можно и без физики. Верно?
