— Такого не могло бы быть, Гузаль. Я поняла, что большинство девушек всегда мечтают о недоступном. Раз он живет в нашем кишлаке, значит, и влюбленных в него будет достаточно.
— Ну а кто-нибудь тебе нравится? — поинтересовалась Гузаль.
— В данную минуту только закон сохранения энергии, который ты не знаешь, да и я, признаться, помню смутно.
— Разве преданная многолетняя любовь не есть проявление этого закона?
— Откуда мне знать. Ой, Гузаль, давай заниматься, время-то идет! Дался тебе этот красавчик! Если хочешь знать, из него хорошего мужа не получится, потому что избалован вниманием. Мне даже порой его жалко, не теперешнего, а того, кто будет жить через двадцать, скажем, лет. Он ведь так и проживет эти годы, убежденный в своей неотразимости, истреплется и будет напоминать половую тряпку. Что-что, а женщины умеют выжимать из своих кумиров соки!
— Двадцать лет… это совсем немного, — сказала Гузаль тихо. — Я подожду, и когда он никому не будет нужен, возьму себе. И всю свою любовь, что накоплю за это время, отдам ему.
— Дура ты, подружка, — рассмеялась Рано, — за двадцать лет мы с тобой обзаведемся кучей детишек, и нам некогда будет даже вспомнить о своих нынешних избранных. Судьба не считается с нашими пожеланиями, у нее свои законы. Только их, в отличие от законов физики, нам не дано знать. — Она отложила книгу в сторону и, развернув газету, достала лепешку, отломила кусок и стала есть. — Как ты заговорила о нем, так я почувствовала голод. — Она подумала, что мысль, высказанная ею только что о том, что все мы стремимся к недосягаемому, подтвердилась еще раз. Права мать: Гузаль ли с ее уродством мечтать о Батыре! Да и не только о нем. Он для нее как Эверест для начинающего альпиниста. Просто любой парень из их же класса, скажи ему о ней, рассмеется в лицо и обзовет сумасшедшей. А она… Как высоко хочет взлететь! Ай да Гузаль…
— Я влюблена в него с пятого класса, — призналась Гузаль, — как увидела, так сразу и… С тех пор только и жива тем, что он существует на свете. Все, чтобы я ни делала, мысленно связываю с его именем. Конечно, я дура, я ему вовсе не пара, но сердцу нельзя приказать, Рано, оно тоже, как судьба, не считается с разумом. А в эту весну… Я уже болею оттого, что терзаю себя несбыточными мечтами, ничего мне не хочется видеть и знать, и физика эта, будь она проклята, сидит у меня в печенке. Если хочешь знать, меня вовсе не волнует мысль, сдам ли я экзамены или нет, не трогает и брань Наргизы-апа, все это об меня, как об стенку горох.
Она рассказала о чем думала, уставившись на гладь воды, а Рано слушала ее, не веря своим ушам, как сказку из «Тысячи и одной ночи», не перебивала, не уточняла деталей. Просто думала, что вот надо же так влюбиться, чтобы постоянно жертвовать собой ради этой любви, хотя бы в мыслях! Сюжет из дастана, а не современная история!
Наргиза Юлдашевна, будь она сейчас на месте Рано, рассмеялась бы в лицо Гузаль, смешала бы с грязью ее светлые чувства. Но ее дочь в этом отношении была сдержанной. Рано как-то по-новому взглянула на подружку и на ее лице, освещенном ярким солнцем, увидела такую одухотворенность, с чем ей никогда раньше не приходилось встречаться. Лицо Гузаль казалось прекрасным, достойным именно такого парня, как Батыр, только не заносчивого, а скромного, как все. Она была горда за нее, еще раз мысленно доказав матери, что выбор ее был не случаен, подруга у нее что надо, но вместе с тем она жалела Гузаль, ведь она никогда не дождется той поры, о которой так страстно говорила. И через сто лет Батыр не обратит на нее внимания.
— Вот что, Гузаль, — серьезно сказала она, — постарайся выбросить из головы всю эту чушь и, пожалуйста, никому больше ни слова. Считай, что и я ничего не знаю!
— Боишься, что засмеют меня? — прямо спросила Гузаль.
— Не исключено и это.
— А мне наплевать, что будут думать другие. Я… я… я, если захочу, пойду и признаюсь ему в любви сама.
— Да ты что, с ума сошла? Ладно, люби тайно, про себя, мечтай, но, ради бога, давай учить физику, сейчас это для нас важнее, чем мальчики. Хорошо?
Солнце уже цеплялось за верхушки деревьев, стеной стоявших на противоположном берегу, когда девушки вернулись домой. Зебо-хола, увидев Гузаль, обрадовалась. Вид у девушки был бодрый, подавленность исчезла. Она хотела спросить у Рано, что же там произошло, но не решилась, боясь, что только испортит дело. «Пусть хоть сегодня дочь будет такой жизнерадостной», — подумала она.
— Садитесь, девочки, на супу, — предложила хола, — сейчас я вас накормлю пловом. После усердных занятий нужно обязательно хорошо подкрепиться…
Начался первый полив хлопчатника, и муж Зебо-хола, как и поливальщики колхоза, приходил домой за полночь, приходил уставшим, пахнущим землей, иногда и вымокшим до пояса. Вода — стихия, и поливальщику приходится всяко, особенно по ночам. Поскользнулся, и уже в арыке!
