Тишина… Чуть слышно за окном шепчутся листья чинары, что верхушкой глядит в глаза звездам, густо усеявшим бархатное августовское небо. Дом Тураба-ака погружен в сон. В соседней комнате спят внуки. Их пятеро, и все мальчишки. Старшему Турабу, названному в честь деда, уже семнадцать, а младшему — Эркину, только пять. Они спят на широкой тахте, кто раскинув руки, кто — свернувшись калачиком, кто — с головой завернувшись в одеяло, а кто — спихнув его на пол.
Тишина… Не скрипнет дверь, возвестив к радости дочери Норой о возвращении домой ее мужа Сувана. Странный, оказывается, этот мужик. Получил в жены дочь председателя колхоза, — это было двадцать лет назад, и Муминов председательствовал в колхозе, — ни копейки не потратил на свадьбу, пришел на все готовое, нажил пятерых сыновей и вот… Поистине мудра народная молва, утверждающая, что ишак и в сорок лет пляшет. Суван начал погуливать. Конечно, теперь он, добившись за спиной тестя всего в жизни, может себе позволить и это. Начальник мехколонны, депутат районного Совета, обладатель персональной «Волги», которую, кстати, выбил ему Муминов. Любовницу себе завел, может, даже и не одну. И теперь каждый день возвращается домой за полночь. Муминов краем уха уже слышал, куда именно носят его черти, собирался с ним поговорить, а тут навалились на голову собственные неприятности, так что теперь не до него. Но дочь, видит, мучается. Ходит мрачная, перестала улыбаться даже детям. А с Турабом-ака, отцом, она почти не видится, потому что он уезжает из дома чуть свет и возвращается довольно поздно. Один Эркинчик ждет деда, не засыпает хоть до утра. Встретит его у входа, повисит на шее, а затем и на колени пристроится… Спросит о чем-либо и, получив поцелуй в щеку, уходит к братьям…
А с Суваном все же нужно поговорить. Кто знает, каким обернется завтрашний день, во всяком случае, он ничего приятного не сулит, а детей нужно поставить на ноги, быть примером им. Тураб вон уже косится на отца, избегает разговоров с ним. Ему мать жалко. Обида за нее может вызвать взрыв ярости и тогда… Надо непременно дождаться его и поговорить…
Тишина… Полная желтая луна медленно скользит над черной горбатой стеной Бабатага, заливая землю тусклым серебром. До рассвета еще часов пять, вполне хватит обдумать свою жизнь, вспомнить ее в деталях. Передумать ее уже нельзя, эту жизнь. И не только ему, Муминову, а и каждому человеку. Обдумать — другое дело. Хотя это, собственно, ничего не меняет. Может, для других послужит уроком? Может, хотя вряд ли. Человек, достигнув определенных высот, начинает чувствовать себя пупом земли и что ему чужие ошибки и промахи! Он сам способен совершить их в большом количестве. Причем, в полной уверенности, что поступает правильно. Как и сам Тураб-ака…
Тишина… Такая же тишина была весной тридцать первого года, когда он, Муминов, возвращался с друзьями ночью из районного центра. В тот день их приняли в комсомол, и они ждали допоздна, чтобы получить билеты. В райкоме комсомола ребят предупредили, что за билетами можно прийти в другой день, но они не ушли, заявив, что без билетов никто не поверит, что стали комсомольцами. Так и задержались. А дороги тогда не было. Территория, которую сейчас занимает совхоз «Маяк», была захлестнута тугаями — камышом вперемежку с густыми зарослями низкорослой джиды. Тугаи те были исполосованы паутиной троп и тропинок, проложенных где людьми, а чаще — всяким зверьем, которого в ту пору тут было полным-полно. Кабаны и волки, шакалы и лисы, олени и изредка спускавшиеся с гор снежные барсы, барсуки и дикобразы, — кого только тут не было! И все это зверье находило здесь пропитание, размножалось, становилось добычей более сильных, постепенно уступая человеку свои владения. Люди выжигали участки тугаев, корчевали корни, планировали землю и стали выращивать хлеб, овощи и фрукты.
Для трех подростков, возвращавшихся в полночь домой, паутина троп не была препятствием, они знали их, как свои пять пальцев, и могли выбрать нужную даже с закрытыми глазами, потому что в тугаях проводили все свое свободное время то ставя силки на фазанов и дроф, то капканы на лис и джейранов. Между прочим, ребята знали места и получше, которые сравнительно легче можно было освоить. Тугаи были им родным домом, однако и страхов в ту ночь они натерпелись.
Было темно, хоть глаз коли. Тишина могильная, ни камыш не зашуршит своим пушистым султаном, ни птичка не шелохнется на ветке джиды. Только сучья похрустывают под ногами, да изредка, если не углядишь, веточка джиды скользнет по лицу, поцарапав его острой колючкой. Поэтому шли, выставив вперед полусогнутые руки. И кому это тогда взбрело в голову, Муминов уже не помнит, но возник разговор о барсе-людоеде, который, якобы, иногда наведывается сюда, чтобы полакомиться человечиной. Шли и разговаривали нарочито громко, а у самих поджилки тряслись от страха, чудилось, что за каждым черным кустом джиды сидит, затаившись, этот барс и в любой миг способен ударом лапы свалить кого-нибудь из них и утащить в чащу.
