Муминов шагал широко, старался не думать о барсе и время от времени по армейской привычке растирал руками окоченевшие от холода щеки. А потом разошелся, да так, что пришлось не только шинель, но и верхние пуговицы мундира расстегнуть. Так и ввалился он в родной дом, потный, весь в пару, будто только из бани. Тут все спали, и он, тихонько приоткрыв дверь, гаркнул, как старшина в роте «па-а-ад-ё-ом!» Вспыхнула спичка, от нее зажглась коптилка — шайтан-чирак, пламя которой бросало на стены несуразные тени матери и сестренки, вскочивших первыми. Затем встала и Марьям, спавшая у дальней стены. Она стояла не шелохнувшись, словно бы испугавшись Муминова, а сестренка Айгуль повисла на шее и целовала его щеки, плакала и рассказывала о том, как жили они, как ждали с нетерпеньем. Встреча эта была такой же, как и тысячи подобных после войны: со слезами, радостными восклицаниями, расспросами невпопад. Марьям стояла, смущенная, как будто невольно стала свидетелем чужой радости. И когда мать напомнила ей, что это вернулся ее муж, она подошла к нему, опять-таки не зная, повиснуть ли на шее, как Айгуль, или просто поздороваться за руку. Не знал этого и Муминов, но в конце-концов нашел выход, слегка обнял жену и поцеловал в лоб. Отдал ей вещмешок, сказав, что ужасно проголодался и непрочь бы выпить чашку чая, хоть и поздно очень. Мать и жена бросились к айвану, где был устроен очаг, и развели огонь, а вещмешком занялась Айгуль…
На следующий день где-то к обеду Тураб прошелся по кишлаку, с грустью отметил, что он обезлюдел, многие дома обветшали. Встретившиеся ему люди были сплошь незнакомыми, они с любопытством смотрели вслед бравому офицеру, но спросить, кто он и чей сын, не решались. Когда уходил в армию, отец его Мумин-тога был дома, в сорок втором его взяли тоже, а уже в сорок третьем пришла похоронка.
Вернувшись домой, Тураб поинтересовался у матери, много ли из его сверстников вернулось с фронта, а узнав, что только один Нияз Гафуров, был потрясен: двенадцать йигитов, его друзей только из Джидасая, небольшого, в общем-то, кишлака, унесла проклятая война! Он сходил в правление колхоза, чтобы встретиться с другом Ниязом и пригласить его в гости, но его не оказалось. Нияз работал счетоводом и сейчас уехал в райзо, чтобы сдать годовой отчет. Об этом ему сообщила девушка, старшая табельщица и одновременно помощница Нияза.
— Скажите хоть, каким он стал? — попросил Муминов.
Девушка пожала плечами:
— Обыкновенный, наверно. Вот только левая рука плохо его слушается, но Нияз-ака говорит, пройдет.
— Вернется он, передайте, пожалуйста, что приехал Тураб Муминов, ладно?
— Конечно, ака.
Еще ночью за чаем мать и Айгуль много печального рассказали Муминову, теперь же этот рассказ был продолжен за пловом, приготовленным в честь его приезда. Он подумал, что домашние потратили все продукты на него, может, даже и у соседей пришлось попросить.
— Столько лет пробыл в армии, сынок, — сказала мать, когда пошла пиала с чаем по кругу, — что, поди, забыл, как волов запрягать?
— Помню, — ответил он, — я так соскучился по земле, по той, что по утрам пахнет паром, хлебом и даже навозом. Завтра же пойду в райком, встану на учет и начну работать.
— Если хочешь знать, Турабджан, — сказала она, — то и земля соскучилась по рукам таких йигитов, как ты. Погляди, какая она, как сирота, снова камышом заросла вся…
Утром Муминов пешком пошел в райцентр. Когда он вошел в кабинет первого секретаря райкома партии Саибназарова, его хозяин, худощавый смуглый мужчина лет сорока пяти, в военном кителе без погон, с тремя рядами орденских планок на груди, с кем-то разговаривал по телефону. Он жестом пригласил Муминова пройти к столу и указал на старомодное кожаное кресло. Муминов втиснулся в него, как в ящик. Прислушался к разговору секретаря, который больше слушал, изредка вставляя «да» или «нет». Он несколько раз порывался чему-то возразить, но это ему не удавалось. «Начальство», — подумал Муминов о том, кто был на другом конце провода.
— Хорошо, — наконец произнес Саибназаров, нахмурившись, — я вечером доложу вам. — С досадой положив трубку, он вышел из-за стола и, слегка прихрамывая на левую ногу, подошел к гостю: — Ну, с приездом, что ли, гвардии лейтенант? — Протянул руку.
— Спасибо, — сказал Тураб, привстав и пожав руку. — Муминов.
— Садитесь, поговорим, — предложил секретарь. — Фамилию мою вы уже знаете, а зовут Хошкельды. Ну, рассказывайте.
— О чем, Хошкельды-ака? Сами, небось, все прошли. — Муминов пригляделся к нему. На лице секретаря светилась теплая улыбка, а покрасневшие веки, мешки под глазами свидетельствовали о том, что он устал и вместо этой беседы с удовольствием поспал бы часок-другой.
— Долго воевали? — спросил секретарь.
— От начала до конца. Служил в кадровой.
— Артиллерист?
— Да. Командовал взводом. Три расчета сорокапяток.
— Хорошая большая винтовка, знаю такую. Ранений много?
— Достаточно.
— Судя по наградам, воевали дай бог каждому, а? — Муминов промолчал. — Что теперь думаем делать?
