— В Джидасай вернулся ваш земляк, — начал секретарь райкома, — коммунист Тураб Муминов. На фронте он был командиром, и мы, подумав, решили рекомендовать его председателем колхоза вместо Акбутаева. Боевой командир, о чем можно судить по наградам, к тому же член партии. Я уверен, что он справится с обязанностями, да и… как бы сказать… ваш, местный, так что, если почувствуете, что не туда гнет, можете без обиняков высказать ему об этом в лицо.
— И Акбутаев не с луны свалился, — бросил кто-то в зале, — свой, джидасайский, а колхоз до ручки довел!
— Так вы что, против Муминова? — спросил секретарь.
— Не против, просто так я… Знаем мы Тураба, у него и отец, пусть земля пухом ему будет, работящий был мужик. Ставьте на голосование, райком-бобо.
За Муминова проголосовали все. Саибназаров проследил, чтобы Акбутаев при нем передал печать новому председателю.
— Если не справлюсь, — сказал Муминов, когда он, Нияз и секретарь райкома остались одни, — вы будете отвечать, Хошкельды-ака.
— У мира целый мир ума, Муминов, — ответил тот, — спрашивайте у людей, чего не знаете, они посоветуют только доброе. Главное, не жалеть себя, брат. Сейчас и здесь личный пример значит не меньше, чем на передовой. О том, что нужно быть, как все, делить с людьми их радости, печали поровну, быть честным и справедливым, везде и во всем, я не говорю. Это ваш партийный долг, уставные обязанности. — Он помолчал и добавил: — До начала весенних работ осталось немного, подумайте, ребята.
Секретарь райкома сел на коня и уехал, пообещав как-нибудь наведаться. Проводив его, друзья вернулись в контору. Это была небольшая приземистая глинобитная изба с земляными полами и крошечными окошечками. В единственной комнате, потолок которой был обит пожелтевшими от времени газетами, стояли три покосившихся стола.
— Вот мое рабочее место, — Нияз подошел к столу, над которым висела табличка «счетовод», — а тот, что у окна, принадлежит Кундузхон. Тебе отдаем почетный стол, раис-бобо, вот тот, напротив входа.
— Ладно, — сказал он, подсев к столу Нияза. Рядом стояла буржуйка, в окно была выведена труба от нее. На печке стоял черный от сажи чайник. — Рассказывай, где служил, как воевал?
— Везде пришлось, — ответил Гафуров, — в Карпатах и на Кавказе, в Крыму и Болгарии. Под Курском меня ранило, валялся полгода в госпитале. — Нияз заварил чай. — Потом уже в Болгарии шарахнуло осколком по руке. Видишь, пальцы не слушаются. — Он показал пальцы, вроде бы засохшие, но кровь пульсировала в них. — Говорят, пройдет, врачи предлагают все время массировать. Как жена встретила? — При этом он лукаво улыбнулся.
— Наверно, так же, как и твоя тебя, — ответил Муминов и рассмеялся.
— Заново пришлось жениться, — поддержал тот смех. — Мне, например, так показалось.
— Посмотри-ка, товарищ главбух, в своих книгах, — бодро сказал Муминов, когда уже, казалось, обо всем было переговорено, — что мы имеем на сегодняшний день?
— Кроме печати и штампа, в общем-то… — Нияз достал из ящика стола главную книгу учета и подвинул к Муминову: — Гляди сам, грамотный ведь.
Муминов стал перелистывать страницы и задержал взгляд на слове «зерно». Улыбнулся:
— Неплохо живете, Нияз!
— О чем ты?
— Да вот читаю: пшеница. Три тонны.
— Чернила-то красные!
— Какая разница?! Три тонны от этого не стали двумя?
— Красными чернилами в бухгалтерии, раис-бобо, выводятся долги. Выходит, что колхоз имени Сталина должен эти тонны.
— Кому?
— Вот тут, по-моему, действительно нет разницы — кому. Должен — отдай!
Муминов листал книгу все с большей неохотой, потому что почти на каждой странице цифры были выведены красными чернилами.
— Что же у нас все-таки есть, Нияз?! — воскликнул он, не выдержав.
— Кое-что. Десять пар волов, омачи, пока, правда, без наконечников. Сбруя вся вышла из строя, надо сыромятную кожу достать. Чарыки у пахарей истрепались. Числятся три арбы на балансе, на ходу только одна.
— А две?
— Стоят без колес. Главное, обода не потеряли, так что колеса, даст бог, будут. Плотники сделают. Та-а-ак. — Нияз начал щелкать костяшками счетов. — Денег бы тысяч пятьдесят, если можно, завтра же!
— А где их взять? У меня нет богатого дядюшки.
— Найдем. — Гафуров следил за выражением лица друга и готов был расхохотаться, таким оно было растерянным. И беспомощным.
— Завтра поеду в райком, пусть помогают, — решительно произнес Муминов, — я же не старик Хызр![4]
— Сначала надо организовать работу тем, что есть, — рассудил Нияз. — А уж потом и туда ехать не стыдно. Негоже, если новый раис первый свой рабочий день начнет с просьбой о помощи…
— И то верно, — согласился Муминов. — Слушай, а что за женщина, которая все реплики на собрании бросала?
— Которая?
— Да в ватных брюках и фуфайке.
— Они ж все так одеты.
— Та, что про ферму все напоминала секретарю.
— Ясно. Сайера Муртазова, доярка. За словом в карман не полезет.
— Это я без тебя понял, что она из себя представляет?
— Была замужем, сынишка растет, годика два ему.
— А муж?
