В конце августа хола отвезла Гузаль в соседний район, к мулле Акбергену, который пообещал излечить ее от головной боли. Заплатила крупную сумму и оставила Гуваль на пять дней. Дочь сама вернулась домой, показалось, была подавлена чем-то, но хола не стала расспрашивать о причине, боясь, что дочь, не приведи аллах, впадет в истерику, как уже бывало не раз, когда хола приставала к ней с охами да ахами. Сделала вид, что ничего особенного не происходит, тем более, что мулла Акберген предупреждал, что девушка первые несколько дней, пока не дойдут его молитвы до ушей всевышнего, будет именно такой. К началу учебного года Гузаль несколько отошла, а проучившись несколько дней, действительно сбросила все печали, будто встряхнулась от притока невидимых сил, похорошела, лицо покрылось румянцем. Придя с поля, Гузаль проворно справлялась со многими делами, напевала что-то себе под нос, отчего и на душе у холы было радостно. «Наконец-то, — думала она, — и я хоть немного отдохну от вечной тревоги, от которой так рано поседела». Три дня назад с Гузаль опять что-то произошло, она замкнулась в себе, была безразлична ко всему, что ее окружало. Никогда раньше она не била младших сестер и братьев, а позавчера неизвестно за что отшлепала Рахима. Хола решила было, что мулла обманул ее, но вспомнила, что дочь изменилась к лучшему, когда приехала от него, подумала, что, видно, не хватило одного курса лечения, придется в первые же каникулы снова везти ее туда. «Может, оставлю Хабиба у соседки и сама съезжу к нему, — пришла мысль, — посоветуюсь, уж он-то подскажет, как быть».
Вернувшись с Рахимом, она включила большую лампочку, что была подвешена к ветке чинары прямо над супой, расстелила дастархан, усадила вокруг него детей и пошла на кухню, чтобы принести ужин, как услышала голос первого забулдыги кишлака Кудрата.
— Эгей, Зебо-хола! — орал он хриплым, испитым голосом. — Открывай калитку!
Бросив дела на кухне, хола помчалась к калитке, мысленно подбирая слова, которыми отругает пьяницу, отворила ее и замерла от удивления. Кудрат и еще какой-то незнакомый мужчина лет тридцати, еле держась на ногах, подпирали с обоих сторон ее мужа — Менгнара-тога. Он выпивал иногда, но, как сам утверждал, не пропивал ума, и в таком состоянии хола видела его впервые.
— О аллах! — воскликнула она, придерживая калитку, пока мужики втащили его во двор.
— Стели постель, хола, — сказал Кудрат, — до утра проспится!
Зебо-хола постелила на чарпае, что стояла поодаль от супы, уложила мужа и, накрыв его легким одеялом, принялась кормить детей. Вскоре пришла Гузаль. Поздоровавшись, она умылась под краном и села за дастархан. Сразу посадила на колени Рахима, поцеловала его в щечку и произнесла, поглаживая его волосы:
— Прости меня, братик, ладно?! Отныне я никогда не побью тебя!
— Ладно, — ответил тот.
— Вот и хорошо, а теперь садись на свое место, я возьму Хабибджана. — Гузаль посадила на колени самого младшего.
Хола знала, что Гузаль всегда нежна именно с этим братишкой. Если сэкономит деньги, то купит ему шоколадку, а то возьмет его на руки и уйдет гулять по кишлаку. Дома же после дел только с ним и возится. И хола всегда ловила себя на мысли, что дочь таким образом, возможно, и неосознанно, видит в его судьбе повторение своей и старается хоть как-то смягчить будущие ее удары. Дети всегда жестоки, и хола знает, сколько пришлось вытерпеть Гузаль. С первого класса к ней приклеивали прозвища, самые обидные, подчеркивающие ее природные недостатки. То хромоножка, то обезьяна, то лягушка, то губастик… Бывало, и сама хола плакала, видя, как убивается от таких обид Гузаль. Но что делать? На каждый роток не накинешь платок.
