Бились в угадки, стряхивали, только проснувшись, температуру на корабельном термометре, видевшем зарю революции. Мечтать не думал о таком счастье, считал часы до конца дня, иногда пятнадцать. Наслаждаясь ее эмоциями, не готов, позади притаился один из матросов. Пришлось сойти на первой пристани, затеряться в шумной толпе торговцев мороженым. Нашли единственную гостиницу, отведали, не сговариваясь местной кухни, похвалили выпечку.
Оставшись одни, в городе с неизвестным названием, решали его вопрос, насколько плохо относится к нему теперь, увидел, плохо. После символических, хотя вполне бурных ласк, делала вид, спит, но чуткая, чувствовала. Затем толкнула его, привстала (это у нее получилось очень, и он снова влюбился, точно пришел тогда) и показала на часы. Бросил сознанию установку, дрема час. Рассвело, когда без обуви прошел через гостиничный холл. Невольная дежурная цыкнула, извинился.
Вокзал был за сто километров. Не много, не рассчитал бюджет. Вот мерз, хотя плюс, когда открытие. Представлял, она встала, нашла то такси, а то и позвонила, едет за ним, сжимая заколки.
Одна из ожидавших вместе с ним налила чай. Не нужно было приезжать.
– Что за место такое?
– Это Москва.
– И что у вас здесь?
– Заводы, люди, леса. Ягоды пошли, полегче. Везем к открытию в центр. Угощайся.
Вежливо (или невежливо) отказался, не понимая, что хотят. Надо было готовиться. Сплел ей про себя, работу, пойдут сплетни – им ничего не ясно, кроме одного – он плохой человек. Такие тоже имеют право на вознаграждение, внимание со стороны руководства.
– Чем живете, – спросил девушку.
– Что тут забыл?
– Мы поругались, мне надо ехать.
– Ты нам нравишься, – она обвела рукой всех ожидающих. – Но это не пригодиться.
– А что мне нужно?
– Я не целитель. Есть одна, грядущее образует, на деньги заговаривает. Амурку в порядок приводит. Чего?
– Счастья. Личного.
– Интеллектуально акронимировал не произнесенным словом «заморский». Человек мы считаем – крепок не телом и духом. Тебя немного попробовала, а ты безвкусный. Не потому что у нас все натуральное. Поставь на площади, народ соберется, деньги понесут, но ты честный, захочешь власть менять. Зимушку не жалуем кутаться в одежды, тщась объятий изгибами тканей. Тебе наверно кажется, сейчас бы в центре Рима внимать, она и пошла с тобой примерно. Не страна наша, где единство похожих, у нас заговор прохожих. Поругались?
– Рассказал про себя.
– Не дверь в подсознание, дом силен фундаментом или подвалом люкс.
В поезде попал в приятный почти пустой вагон. Тогда не было обесценивающих прелесть обыденности интеракции мобильных устройств. По сторонам диахронно летели золотые поля, совершенство фигур снопов, оранжевая краснота комбайнов и больших тракторов. Группы людей, всем скопом поднимающих головы, и смотрящие призывно, отдыхая, на проносящийся с душевным посвистом в набухший горизонт скорый. Стадо пятнистых коров, выбивка ковров у первых к дороге деревенских улиц, там – явно отмечают, после разъезда – отдых с брошенной на газон гитарой. Перебор застыл явно в морозе открытых пашен. Сколько в тех деньгах будет? Взял бы половину, для примера.
Внизу девушка не охотно медленно, впрочем, немного смакуя, мазала на свежие ломти нарезного самодельную овощную смесь. Влажные капли призывно манили взлететь, оверсексуальная инициация, обычная для переглядок. Неожиданно лицо ее преобразилось в искомую героиню настоящего боевика, в руках ракетница.
– Сбился предохранитель. Имя?
– Проб, а ты?
Не ответила, чутко тронув края неуместной в данных обстоятельствах поколенной шотландки, и спросила, без нажима, когда станция. Желания красотки сменились, топнула, и стараясь не привлекать внимания, нажала на пуск.
Когда в человека не попадала ранее ракетница с трех метров, он не сможет ощутить то, что на краткие секунды привелось Пробу.
– Спасите! – закричал высунувшийся из соседнего отсека представительный товарищ. Именно товарищ, фиксировало понимание, стремясь сбить шок рефлексией, господин, или по году вполне распространены молнии с заклепками.
– За что?
– Вы агент недружественных компаний.
Не понять тот подрыв за улыбкой, лестно обозрев товарища, все равно смотрелась. Из бока шел негустой дым. Точно записи, у них на честности и в мотелях. Вскинула на плечи кожу, прибрала рюкзак.
– Объясните, – прибавить, но изящна.
Что ждать от героини, бегущей по вагонам от разъяренного Проба. Через фантомный запах домашней птицы, потеющих на беду одиночкам благодаря современным форточкам тел, отвратительный воздух тамбуров – вагоны летели быстрее. Она стала биться к машинистам. Начала кричать: помогите, сделаю все, что скажете.
Правду лицо подсказало: не откроют, инструкции.
– Зачем творишь!
– Меня просили очень-очень. Привет от всех, из родной деревушки на сто домов, из кооператива, где зависли миллионы.
