– Не нукай, – ответил Аконт наименьшее из возможного. Было предельно ярко, ставя ожоги ультрафиолета столь нежно на кордильерскую увешку. Рано заходит средней зимой, и немногочисленным благодарным зрителям сурово улыбаются портреты столетий. Немного раньше актуальности данных событий ценность индивидуального сознания высилась рубежом, галопируя его, неслись недовольные окрики погонщиков речи привычной. От жары до холода, через поквартирные пропуски часов настоящего летнего зноя, простертого щедрой природой над бывшими долинами, окружающие становились или не собой, то вместе предсказывали крушение стабильности.
Надо очень сильно не заслужить, чтобы стать нами. Мерещились родители с флаконами снотворных. Они хотели жить спокойно, мы расти. Раньше так добро полыхали четыре конфорки на кухне, ожидая разогревания супа, чайника со свистком, сковородки для трех-двух яиц. Сменила его в ванной, пропорхнув мимо по-своему, приятно улыбаясь.
– Ты там? Открывайте!
За дверью оказался Никон. За несколько лет он не особенно изменился, скорее наоборот. Удивлению Аконта не было предела. Вдруг! В камерном уголке солнечного горного воздуха нашел. Вместо «я думал ты умер» – молча достал литр мастики, не глядя плеснул в стаканчики.
– Совсем один?
– С подругой.
– Думаешь?
– Да.
– Все она твоя, точно? Сама и нашла?
Аконт смутился, один в один перед забором бесконечным. Когда до изучающих бесстрастно лица иконок лаптопа оставалось несколько минут, обыкновенно прислонялся к забору и жадно дышал, вслушиваясь в гудки пролетающих скорых. Лето обычно кончалось, выпущенным из шарика-поздравления аргоном – быстро и без остатка, и словно кто-то давил сверху телом. – Оболочка. – Родная осерчала, и с грозною лаской хватила за фалды. – Опять свою ламу на ночь слушал! У меня в эти кассеты младшие играют, по двору разматывают и бегают, счастливые невинные выражения, привези, все больше пользы. Мясо на прилавок не попадет. У нас на местном из-под полы чего только нет, домашнее! Творожок вот принесла на потом. – Не успел тогда Аконт перейти на понятную тему частного хозяйствования, купит дом, стали вместе со всеми поклоны бить, избавлять от греховности буддизма. Комплекс там какой, трое суток не мог потянуться. Кто он? За что? Помогла добром женщина, три года хоронила. Кто помог бы мальчику с разбитным лицом, потерявшемуся?
Никон уловил, красиво улыбнулся.
– Порядком твоя изволит. Женщина обязана за собой следить.
Аконт случайно задержался во взгляде его. Нежданно понял, не так он и рад, как предполагал последние месяцы. Друг отодвинул стакан, на который нацелился, и пошел, ничего не говоря, на улицу.
Тянулись здания настоящего юга. Он ничего не говорил, но с каждым пролетом близких переулков Аконт ждал расплаты. Мог сказать, испугался, двадцать не возраст, наконец про девушку, что виновна. Но когда в одном мысленном предложении сходились три и больше «что» говорить не хотелось, понурясь сдерживаться. Взращенное родителями благородство, усиленное подвижничеством примеров на виду пересиливало.
– Считаю знакомые сочетания. У нас был атлас и кровать, за тридцать, а я всегда хотел побывать там, где никто не был. Хватают, тащат в вездеход. Решили, с подмогой вернулся, тогда помогло, что мои рядом.
– Подыхать оставил. Убиться! – на последних словах представил, как она выходит из ванной, сушит, спеша волосы, вдруг стук, аборигены зовут выйти, и она видит его. Что говорить родным?
Голос подбодрил – иди с ним, не переживай! Я покажу тебе другой Ольдштайн.
Подошли к распивочной с подсвеченной двуцветной неоновой лентой надписью «Evening Lie».
– Веди себя обычно и возможно буднично, – проинструктировал прибывший.
Внутри оказалось безлюдно. Диктовал меню легкий даб-степ.
Зашли за две ширмы, на первой японка без черт из мифа трясла дерево с одиноким яблоком и двумя цесарками. На второй пары блудливых гетер танцевали на берегу подернутого обычными лотосами озера, одна воздела непропорциональные руки к небу, вторая жестами звала зрителя к себе.
Дальше оказался недлинный коридор, приведший к двери с хулиганской надписью VIP. На полу была надпись фирмы, огонь из баллона летел мимо, такое ведь нельзя штамповать, вспомнил Аконт.
Видно, устали мыкаться. За небольшим столом с водкой в ведерках со льдом и скромной бадьей севрюжьей икры было десять человек.
– Меня зовут Флосом. Остальных можешь никак не звать. Садись, – Аконт сел на единственный свободный стул, друг замер у стены.
– Товарищи собравшиеся! – без пауз, но постучав перстнями о ближайшее ведерко начал самый представительный. – Сегодня, в этой далекой солнечной стране, где девушки приветливы, а туземцы за пару сотен бус твои лучшие друзья, мы собраны принять важное решение. И поверьте мне, – оценил каждого взглядом скучающего – нельзя, чтобы поверили всем. Молодой человек, просим, и несколько предложений о себе.
– Меня зовут Аконт. Я из столицы. В третьем поколении не взираю на опахала. По образованию – продюсер. Занимаюсь умеренно бизнесом. А вас как зовут?
