— Нет у меня родителей, я один… — печально ответил Сяо-ма. — Я иду в Цзинхай искать своего дядю. Дороги я не знаю, денег у меня нет ни на езду, ни на пищу. Живу только на подаяние. Если бы не ты, отец…
— Эх, дитя! Оба мы одинаковые горемыки. Я довезу тебя в Цзинхай.
— Отец, с тех пор как умерли мои родители, я много горя хлебнул в исправительном доме. И никогда я не встречал человека, который бы так ласково отнесся ко мне, как ты. Я теперь буду тебя всегда так называть — отец. Можно?
Оба — и старик и мальчик — предались горестным воспоминаниям. Сяо-ма думал о своих врагах, о невзгодах, выпавших на его долю. Старый Ван тоже вспомнил свою горькую жизнь.
Теперь у Сяо-ма появилась надежная опора в пути. В ночлежках старина Ван укладывал Сяо-ма на самое теплое место кана, кормил его тем же, что и сам ел, — словом, обращался с ним, как с родным сыном. Такое счастье и во сне не могло присниться Сяо-ма. Они рассказывали друг другу о своей жизни, говорили друг другу задушевные слова, сочувствовали друг другу и успокаивали друг друга.
Когда через три дня они подъехали к городским воротам Цзинхая и надо было расставаться, у обоих защемило сердце. Сяо-ма соскочил с телеги на землю и низко поклонился старику Вану:
— Отец, когда я рассчитаюсь со своими врагами, мы с тобой обязательно встретимся!
Старик Ван посмотрел на Сяо-ма, улыбнулся и кивнул головой. Затем он щелкнул бичом, и телега покатила дальше на юг.
Сяо-ма смотрел вслед телеге и махал рукой, пока она не скрылась из виду.
Уже стемнело, красный диск солнца скрылся на западе. Было время ужина. Сяо-ма в сумерках шел по заснеженной дороге и думал: «Где-то теперь дядя? Жив ли, или, может, его убили японские солдаты? А тетушка Чжао, дядюшка Го У, Да-бао, Сяо-ню? Живы ли они? А вдруг Душегуб и Чжао Лю сейчас в деревне; ведь они схватят меня, и тогда моя песенка спета!» Эта мысль испугала его, и он решил, прежде чем входить в деревню, разузнать обо всем у кого-нибудь из знакомых.
Приблизившись к восточным воротам города, он от неожиданности вздрогнул: стоявший здесь раньше большой храм был разрушен, городская стена пробита снарядами. У городских ворот теперь стояли не «серые крысы»[53], а японские солдаты, рядом с ними виднелось несколько одетых в японскую форму китайцев — они особенно свирепо обращались с проходящими. По обе стороны ворот большими белыми иероглифами были выведены надписи: «Да здравствует дружба Китая и Японии!» и «Боритесь с коммунистами — помогайте поддерживать общественный порядок!» Вокруг было множество засыпанных снегом воронок от бомб и снарядов. Одичавшие собаки бродили около трупов жителей города.
Эта картина напомнила Сяо-ма то, что рассказывал дядя Лао Хэй об оккупированной Корее, и снова наполнила его сердце гневом. В это время в город возвращалась группа детей, ходивших собирать в поле топливо. Худые, измученные, они несли в корзинках обгоревшие щепки, какие-то обломки. Некоторые несли в руках снятые с убитых ботинки. У Сяо-ма не было «удостоверения о благонадежности», и, затесавшись в толпу ребятишек, он вместе с ними прошел в город.
На улицах валялись кирпичи, обломки черепицы, то тут, то там темнели ямы. Сяо-ма шел на запад самыми узкими и темными переулками. Нигде не было видно людей; не было слышно обычного кудахтанья кур. Цзинхай раньше, до японцев, был красивым торговым городом с речной пристанью. Теперь же он словно вымер, только на стенах белели лозунги: «Да здравствует дружба Китая и Японии!» и «Приветствуем японскую императорскую армию!» Сяо-ма становился все мрачнее. Он пошел к мосту. Но что это? Большого, широкого деревянного моста не было! Только посредине реки сиротливо торчали быки. Сяо-ма вышел к реке, нашел место, где лед был покрепче, и перешел на другую сторону. На этом берегу Сяо-ма часто пас лошадей, косил траву, помогал Фэн-цзе полоскать белье. Летом, лежа в густой траве, он слушал здесь пение иволги и вдыхал дурманящие запахи трав. Он любил наблюдать за полетом мотыльков над рекой, за играющей в воде рыбой… А теперь от этого ничего не осталось! На глаза ему попадались только воронки от бомб, кости погибших, зола пепелищ, пустыри. И слышал он только выстрелы, завывание собак, шум ветра да крик совы…
Миновав деревню Юйтяньчжуан, Сяо-ма в душе обрадовался: «Наконец-то добрался! Теперь надо бы повидать кого-нибудь из знакомых! — но тут же забеспокоился: — Если эти типы — Душегуб и Чжао Лю — сейчас в деревне, то как мне быть?.. Как отомстить? — и на него снова нахлынули воспоминания о гибели родных, о своей сиротской жизни. — Сейчас я, как маленькая ласточка, возвращаюсь в родную деревню, но не знаю, жив ли мой дядя, существует ли эта деревня вообще?..» От таких мыслей в сердце его вспыхивала ненависть.
