Наконец за плотиной он увидел родную деревню Люцзябао. В ней ни огонька, как на кладбище, не слышно ни единого звука. Кругом стояла мертвая тишина. Сердце Сяо-ма учащенно забилось, весь он напрягся: ему хотелось сломя голову броситься туда, но побоялся, как бы его кто не увидел, — на небе ярко светила луна.
Сяо-ма устал, его мучил голод. Он решил в укромном месте дождаться, пока все уснут, и только тогда пробраться в деревню и разузнать о местопребывании дяди. Он свернул на запад и забрался на родовое кладбище семьи Лю, где присел около одной высокой могильной насыпи. Он смотрел на могилы и думал о своих врагах. Увидев около одной из могил каменный светильник, он сильным ударом ноги отбросил его в сторону.
Сяо-ма покинул кладбище только тогда, когда, по его мнению, все уже уснули. Согнувшись, словно маленький воришка, он осторожно пошел вдоль освещенной луною улицы. На стенах домов и землянок пестрели японские лозунги. В деревне стояла мертвая тишина: не кудахтали куры, не лаяли собаки, не кричали младенцы, словно здесь все давно вымерло. Только из-за реки доносились выстрелы и где-то далеко-далеко выла собака.
Осторожно, с громко бьющимся сердцем Сяо-ма вошел во двор к тетушке Чжао. Он прошел по запущенному двору и тихо постучал в окошко.
Тетушка Чжао и ее дочь Мин-эр еще не спали. Они лежали на кане и тихо разговаривали. Послышался скрип шагов по снегу. Тетушка Чжао подняла голову и выглянула в окно. Увидев силуэт человека, она, дрожа от страха, спросила:
— Кто там?
Узнав голос тетушки Чжао, Сяо-ма обрадовался и тихо ответил:
— Это я, Сяо-ма, тетушка!
— Ай-й-я! Дитя, откуда это ты? Мин-эр, быстрее открой дверь!
Девочка поспешно набросила на себя одежонку, соскочила с кана и босиком бросилась к двери. Отвязав веревочку, которой дверь была привязана, она толкнула ее и выскочила наружу.
— Ай-й-я! — вскрикнула Мин-эр. — Сяо-ма! Мама, это действительно Сяо-ма! — и она крепко обняла мальчика.
На Сяо-ма сразу же пахнуло теплом домашнего очага. Он взглянул на девочку: она сильно выросла за это время и похорошела. И очень похудела. Взявшись за руки, дети вошли в комнату.
В комнате было так же холодно, как и на улице. Он обратил внимание на беспорядок в доме.
Тетушка Чжао обняла Сяо-ма и радостно сказала:
— Как вырос! А как там папа с мамой?
Сама она поседела, морщины на ее пожелтевшем лице стали еще глубже. Сяо-ма прижался к ее груди и от волнения не мог вымолвить ни слова, хотя ему не терпелось поговорить с родными. Он только смотрел в глаза тетушки Чжао и молча плакал. Лицо тетушки Чжао сморщилось, и она тоже всплакнула. Она почувствовала, что на сердце мальчика большое горе, вытерла ему слезы и приказала дочери:
— Мин-эр, быстрее вскипяти воды для Сяо-ма, пусть он согреется!
— Тетушка Чжао! — заикаясь, спросил Сяо-ма. — Вы не знаете, где теперь мой дядя?
Она погладила его по голове и ответила:
— Он живет в землянке позади нашего дома!
Сяо-ма хотел было тут же идти к нему, но тетушка Чжао остановила его:
— Мы пошлем за ним Мин-эр, а ты пока попей кипяточку да съешь чего-нибудь — как-никак домой вернулся.
Тем временем Мин-эр собрала хворост, щепки и вскипятила котелок воды.
— Мин-эр, — сказала ей мать, — сходи к дядюшке Тянь-и и позови его сюда. Только тихо позови, чтобы никто не услышал!
Мин-эр вышла. Сяо-ма стал пить.
Чжан Тянь-и эти два года, что прошли после отъезда семьи брата, работал на чужих людей. Как бы ему ни было тяжело, как бы он ни уставал, он только крепче стискивал зубы, туже затягивал пояс и продолжал работать до полного изнеможения. Он экономил на всем, даже на питании, и без того скудном. Так ему удавалось каждый год скопить малую толику денег. Он надеялся, что ему в конце концов удастся скопить их достаточно для того, чтобы перестать работать на чужих людей. Во-первых, он старел, и с каждым годом уходили его силы; во-вторых, чужой кусок хлеба всегда плохо лезет в горло. И вот он на скопленные деньги купил коромысло, сам сплел пару ивовых корзин и занялся торговлей овощами. Так как у него своего дома не было, то он нанялся к местному помещику Ван Хао-шаню сторожить ледник. Затем он отдал Ван Хао-шаню шесть даней пшеницы и под поручительство соседей дядюшки Го У и Ли Гуй-юаня арендовал у него три му[54] поливной земли. Работал он от зари до зари, с раннего утра отправлялся продавать овощи, а поздно вечером обрабатывал свое поле. В эту землю он вложил и свои сбережения, и кровь, и пот, и осенью должен был собрать хороший урожай. И кто мог предвидеть, что его многолетний тяжкий труд пойдет прахом? Когда рис заколосился, пришли японцы. Они захватили все рисовые поля по обоим берегам Великого канала и в том числе поле Тянь-и.
