— Не хочется с командной работы уходить. К людям привык, к тебе, бродяге… Ну, какой из меня комсомольский работник? Ты же знаешь, не в моем это характере наставлять людей, речи говорить… Да и не умею я…
— Речи на войне ни к чему. Тут личным примером надо показывать. А дружбе нашей твое назначение не помешает… В любое время рад буду тебя видеть. А где прежний комсорг?
Лицо Дуброва помрачнело, глаза потухли.
— В рукопашной схватке погиб… Богатырь парень был. Восемь фашистов заколол, а на девятом штык поломал, ну его и смяли…
Рота Дуброва с утра отбила семь атак немецкой пехоты. Но противник снова обрушил на позиции роты шквал артиллерийского и минометного огня. С угрожающим свистом сыпались мины, злобно шипели снаряды, раскидывая вокруг тяжелые сухие комья земли, визжали осколки. Бойцам, слышавшим их смертоносное завывание, казалось, что каждый снаряд, каждая мина и осколок летят именно в него. Изредка в окопах раздавался короткий крик или протяжный глухой стон. Многие умирали безмолвно, не успев понять, откуда пришла смерть. Выглянешь из-за укрытия, посмотришь на опустевшие позиции, и становится страшно. Кажется, нет ни души. Попробуй узнать, кто из бойцов убит, а кто жив.
Миронов спокойным взглядом осматривал позиции. Командиры отделений все чаще и чаще доносили о выбытии бойцов из строя. Но теперь Миронов не ощущал растерянности, которая в первые дни войны чуть было не толкнула его на преступление.
Все вокруг казалось мертвым, но только на первый взгляд.
Бойцы терпеливо пережидали томительно длинные, порой отчаянно-безнадежные минуты, пока, наконец, артиллерия противника не угомонится. Каждый хорошо знал, что после шквального огневого налета артиллерии и минометов непременно последует новая атака врага, может быть, еще более сильная и напористая. Поэтому все готовились к этой встрече.
И действительно, обстрел вдруг прекратился. Полагута высунул голову, огляделся. Справа и слева среди хаоса развороченной земли, осторожно вытягивая шеи, осматривались бойцы отделения. «Значит, все в порядке», — и Андрей, облегченно вздохнув, полез в карман за табаком и бумагой. Долго ему не удавалось скрутить цигарку — пальцы одеревенели от напряжения, с которым он вцепился в винтовку, когда лежал на дне окопа. После двух-трех затяжек повеселело на душе.
Слева, из окопа Ежа, тоже вился голубоватый дымок. «Значит, жив», — подумал Андрей. Он посмотрел вправо — и там тоже курился дымок и блестел штык.
Из тыла к позиции отделения ползли подносчики патронов. Они то исчезали в воронках, то снова появлялись, волоча за собой вещмешки. Пользуясь коротким затишьем, они торопились раздать боеприпасы.
Возле Полагуты упала пачка патронов, другая, третья… Боец приметлив. От того, сколько раз приползает подносчик и сколько даст патронов, в душу бойца вселяется уверенность: значит, все в порядке, воевать есть чем. По выражению лица командира и тону его речи боец угадывает, как идут дела и что можно ожидать в ближайшее время. Суровая военная жизнь выработала свои особые приметы, которым нельзя не верить.
Мимо Андрея Полагуты, тяжело отдуваясь и пыхтя, прополз сержант Правдюк. Видно, он уже совершил большой путь на животе и порядком устал.
— Як дило? — спросил он Андрея, будто по тому, как тот г ответит, можно было судить по крайней мере о делах всего взвода.
— Хорошо, товарищ сержант, — ответил Андрей. — Скорей бы только началось, а то сидишь тут в норе, как суслик, того и гляди накроет.
— Передай вправо, шоб наблюдали. Шо ж воны попрятались? Ждут, коли кто по башке вдарит? Я до лейтенанта, а ты за мэне тут доглядай.
Он хотел сказать еще что-то, но над головой прошуршал снаряд. Правдюк вскочил и бросился бегом. Пробежав несколько шагов, упал и снова пополз. Так было несколько раз. Андрей наблюдал, как точно и быстро перебегал сержант. Ему невольно припомнились мирные дни учебы: пригодилась учеба, так скоро пригодилась! А ведь все это казалось таким ненужным и вызывало досаду. Андрей взглянул вправо: со стороны села Красный Брод, где находился правый фланг их батальона, подымая пыль, гремя гусеницами и беспорядочно стреляя на ходу, шли танки.
— Один… пять… семь… — Считал он вслух, шепча пересохшими губами… «Хорошо, если подбросят еще боеприпасов… А вдруг гранат не хватит?… Ишь ты, как палят! Вертись вот тут, в окопчике, как карась на сковородке», — размышлял он, невольно пригибаясь при близких разрывах снарядов.
Точно злой шмель, рядом прожужжал осколок и, ударившись о стенку окопа, упал на дно. Андрей взял его в руки. Он был горячим, с острыми, зазубренными краями. «Вот такой хватит тебя по башке — и все, Андрей Данилович. Даром что мужчина ты видный, дюжий, а смерть — она без разбора валит».
