— На нас народ, як на защитников, дивится, а мы шо, мародерствовать почалы? — И он гневно оглядел бойцов отделения, будто это была вина всех. — На курятину потянуло? — зло бросил он. — А завтра вин корову або свинью зариже, та и буде казать, ще вона беспризорна.
Подошел Миронов. Выслушав рассказ командира отделения и сбивчивое объяснение Ежа, он сказал спокойно:
— За такие проступки расстреливали еще в гражданскую войну, — вспомните, товарищи, картину «Чапаев»… Как же это могло случиться, что наш товарищ по оружию обворовывает советских людей?
Лицо Ежа горело, будто его отстегали крапивой.
— Да он ничейный был, товарищ лейтенант. Разве ж я из курятника его взял? — пытался защищаться он.
— А какая разница, где вы его взяли? — строго нахмурил брови Миронов. — Если вы взяли в овраге, то могли взять и из курятника.
— Наша товарищ всех подвела, — сказал Мухтар. — Зачем он тебе, курицын ребенка? Ах, Ефим, Ефим! — покачал он сокрушенно головой.
— Та шо, вин дитятя, чи шо? — сказал Подопрыгора. — Ни понимает, шо робит. За таке дило под трибунал надо! — сверкнул он гневно глазами.
— Придется, товарищ Еж, передать автомат, — Миронов оглядел бойцов, — вот товарищу Ракитянскому.
Лицо Ежа покрылось красными пятнами. Он с испугом взглянул на лейтенанта.
— Так мне его на складе выдали, и за мной по ведомости числится, — сказал он, будто попытался переубедить лейтенанта.
— Нет, товарищ Еж, оружие не выдается как обязательный пайковый хлеб или концентраты… И даже не вручается, а доверяется советскому воину как защитнику Родины! И он должен оправдать это доверие!
Еж склонил голову: «Зачем я брал петуха? Осрамился перед всеми». И как бы отвечая на его вопрос, лейтенант посоветовал:
— Если вы дорожите доверием товарищей, попытайтесь вернуть его. Все зависит от вас.
В сердце Ежа затеплилась надежда.
Третьи сутки не умолкает стук топоров, визг пил в лесах на реке Друти. Идет заготовка строительного материала для оборонительных сооружений — блиндажей, землянок, укрытий. С каждым днем все глубже и глубже зарываются бойцы в землю. А над рекою все чаще появляются вражеские воздушные разведчики. Кое-где на переправах немецкие бомбардировщики бомбят беженцев. Отдаленно гремит, то приближаясь, то затихая, артиллерийская канонада. Солнце беспощадно палит, и река заметно обмелела.
Напряженной жизнью живет в эти дни полк Канашова. Прибывает новое пополнение, подвозятся боеприпасы, продовольствие.
Во всех частях большого войскового организма полка день и ночь кипит напряженная работа. Полк готовится к сражению.
Только Дубров бродит по лесу какой-то безразличный ко всему. Он долго и упорно молчит, уставясь рассеянным взглядом в землю, крутит в пальцах голубоватый цветок незабудки, покрытый пылью, изредка подносит его к носу, нюхает, тяжко вздыхает.
— Ведь вот нет в нем никакого запаха, — говорит он Миронову, — с виду бедный цветок, а какие Рита красивые венки из него плела, залюбуешься! Бывало, пойдем с ней в лес, кругом цветы, птицы поют, и на душе так легко… Хоть Жигуленко и друг тебе, и дело это прошлое, а скажу откровенно: не любит он Риту… Жаль, фотография Риты в Свислочи утонула. Помнишь, когда форсировали, она в планшетке у меня была. В воде осколком ремешок срезало. Я и не заметил. На берегу хватился — нет планшета. Знаешь, Саша, кажется, вот пустяк, карточка… Просто бумажка, а мне как-то легче было тогда. Больше верил в себя… И чувствую, нельзя мне распускаться. Какой же я командир… Признайся, тебе противно смотреть на меня? Да? — Дубров смущенно взглянул на Миронова. — Чует мое сердце, что жить мне недолго осталось, — добавил он каким-то чужим, оборвавшимся голосом.
На Миронова повеяло холодом от этих слов. Ему захотелось разуверить товарища. Ведь раньше никогда за Дубровым подобного не замечалось. В боях он дрался смело, за это его все любили. Почему на него вдруг напала хандра, почему сломился характер?
— Да что ты, Сергей. Ты что, забыл, — весело сказал Миронов, — ведь мы в академию собирались поступить после войны?
И Дубров, вглядываясь в мерцающие звезды, старается припомнить этот разговор.
— В академию?… — переспрашивает он, оживляясь. — Обязательно поступим. Это моя заветная мечта…
Всю ночь Еж и Новохатько ходили по селам. К утру они принесли два мешка бутылок. И тут же под наблюдением Миронова налили в них бензин и роздали по отделениям. Усталый добрел Еж до своего окопа, расставил бутылки в нише, упал, обессиленный, на дно окопа, накрылся шинелью и уснул как убитый.
Новохатько в это время копал себе щель. Вместе с Ежом они были назначены истребителями вражеских танков. «Ну и выдумают таке нестояще дило: на танк с бутылкой! Та от него даже снаряд отскакивает рикошетом, а шо ему бутылка зробит?… Цим средством клопив из кровати выжигать гарно», — думал Новохатько, усердно долбя суглинистый грунт и с завистью посматривая на спящего Ежа.
Он не выдержал и разбудил Ежа.
— Юхим, ты слыхал таку присказку? Мени ее рассказал мой земляк, Ванька Полудница…
— Какой такой Полудница? — рассердился Еж.
