Миронов долго сидел на кургане. Сумерки сгустились, плотно окутали землю, и все слилось в сплошную темную массу: и лес, и кусты, и берег. На вражеском берегу цвели ярко-оранжевые вспышки выстрелов. Наш берег молчал — берегли боеприпасы.
В дивизии Жигуленко почувствовал себя не у дел, особенно после того, как узнал, что бывший командир роты, вместо которого он назначен, ранен легко и скоро может вернуться. Жигуленко охватила апатия, ни к чему не лежали руки. Попадаться на глаза Русачеву не хотелось. Чтобы его не обвинили в безделье, решил зайти в штаб. Там было пусто. И только заместитель начальника штаба майор Харин, склонившись над картой, наносил обстановку. Приходу Жигуленко он обрадовался:
— А, привет молодым, преуспевающим!.. Каким это ветром?
— Попутным… А Зарницкий где? Не знаешь?
— Не знаю, — вздохнул тяжело майор. — Тут вот сводку надо составлять. И разведдонесение принесли, тоже нужно просмотреть. А он где-то гуляет, а может, и спит. — И Харин еще ниже склонился над картой, будто подчеркивая, что постоянно занят большими делами. — Ну, а ты доволен новой должностью? Или боишься опять попасть в опалу?
— Не в этом дело. Зря меня взяли из полка Канашова… Сегодня скажу полковнику. Может, отпустит. А не отпустит, поругаюсь, а уйду, — сказал он решительно. — Канашов всегда меня возьмет.
Харин внимательно слушал и присматривался к Евгению: «Ишь, как раскипятился! Этот мальчишка может не только напортить своей карьере, но и меня подвести…»
— Не советую тебе спорить с начальством. Оно всегда право, а ты окажешься в дураках.
— Ну, ты не знаешь, меня, майор. Я привык, чтобы и со мной считались.
— Удивляешь ты меня, старший лейтенант! Больно много ты захотел. Считались!.. А ты прояви себя и здесь. Будут считаться.
— Попробуй прояви. Женили меня на замужней роте. Бойцы косо глядят на меня. Они ведь разведчики — народ умный. Ждут своего командира. А я для них чужак.
Харин, большой любитель сладкого, достал банку из-под леденцов, где лежали мелко наколотые кусочки сахара, с улыбкой предложил Евгению:
— Похрусти… Подсласти горечи жизни.
Жигуленко отказался и, закурив, задумался.
«А может, и правда, не стоит обострять отношений с Русачевым? Все-таки это разведрота дивизии. Да и с Ляной лучше встречаться в роте, чем в медсанбате». Но у Евгения тут же мелькнула тревожная мысль: «А что, если Харин расскажет об этом откровенном разговоре комдиву?» Жигуленко знал, что Харин обладал тщеславным характером, любил, когда его хвалили, и решил расположить его к себе.
— Когда ни приду в штаб, всегда ты, Семен Григорьевич, за картой потеешь… А что же Зарницкий делает?
Харин усмехнулся.
— Он у нас — генеральный штаб. В обед забегаю к нему блиндаж с проектом боевого приказа, а у него на столе стратегическая карта Европы. И вся в красных стрелах…
— Наполеон?…
— Не меньше! Второй месяц этот Наполеон, заметь, учит немецкий язык со словарем, а начнет допрашивать пленного — кричит: «Подать переводчика». Переезжает штаб на новое место — раскроет карту, глядит, глядит, а потом останавливает прохожего: «Скажи, мил-человек, что это за деревня будет?» — Харин вздохнул. — Да ты погляди, как он пишет. У нас ни одна машинистка его каракулей не разберет. Плачут и бегут ко мне. Но что ты хочешь, если у него военное образование: ЦПШ[9] и двадцать лет командирской учебы…
Жигуленко взглянул на стол — там лежала армейская газета «Смерть фашизму». На первой странице внизу была заметка, обведенная красным карандашом. Она называлась: «Смелый поступок штабного командира».
«В Н-м соединении штабной работник майор Харин совершил смелый поступок. Вражеские автоматчики просочились в тыл и окружили машину с важными штабными документами. Был тяжело ранен шофер. Одному из фашистов удалось подползти близко и бросить гранату в кабину. Но Харин не растерялся. Он поймал ее и швырнул обратно. От взрыва погибло семь человек, в том числе один фашистский офицер». Автор — «Евг. Куранда».
— Поздравляю, Семен Григорьевич! Чего же ты молчал?
— А чего мне кричать? На войне — это обычное дело, — Харин аккуратно сложил газету и спрятал в нагрудный карман.
— Русачев знает об этом?
— Знает.
— Ну и что?
— Ничего… Я, говорит, этим писакам не верю… Делают из мухи слона. И рассказывал мне, как журналисты из него легендарного героя гражданской войны хотели сделать. В центральной газете написали, портрет поместили. Из Москвы запрос пришел, хотели вызывать для награды почетным революционным оружием. А он не поехал и написал, что отрицает все факты об этом геройстве.
— Вот чудак!..
— «То, что, — говорит, — заработал кровью — получил сполна, а дутой славы мне не надо».
