Последний раз он взглянул на высотку, где еще вчера хороводились березки, и вдруг будто что-то оборвалось у него в сердце. Высотка оголилась, орешник сильно поредел, березок на вершине не было. Куда же они делись? Немецкая артиллерия вчера поздним вечером усиленно обрабатывала высотку, не жалея снарядов, — вспомнил он последний тяжелый бой, в котором он потерял почти всю роту.
С тревогой он посмотрел на оставшуюся горстку бойцов, удаляющуюся на восток, затем — на высотку.
Вчера еще веселые и живые молоденькие березки, радовавшие глаз, теперь лежали рядом, сплетаясь ветвями, будто старались прикрыть собой братскую могилу русских солдат, похороненных под ними. Миронов почувствовал, как щеки обожгли горячие капли. «Обидно, столько жертв, и опять отходим… Неужели не хватит у нас сил остановить их?»
Он быстро протер глаза рукавом гимнастерки и оглянулся. Рядом стояла Наташа, стыдливо потупясь в землю, будто она подсмотрела недозволенное. И, повернувшись на восток, сказала:
— Пойдем, Саша, тебя ждут…
И они пошли вместе: она впереди, а он за ней поодаль.
К вечеру того дня отходившая рота Миронова увидела большую группу беженцев: это были женщины с детьми и старики. В бинокль Миронов увидел в стороне от дороги трупы убитых лошадей, поломанные телеги и приказал Полагуте свернуть на опушку, сделать привал, а сам с двумя бойцами — Ежом и Мурадьяном — пошел выяснить, что случилось. Впрочем, он и без того догадывался, что это дело рук фашистских стервятников.
Он подошел к ближайшей балагуле с верхом, плетенным из лозняка. Поодаль валялся труп лошади. Дышло балагулы было обрызгано свежей кровью. В балагуле сидела, поджав ноги, молодая женщина и кормила грудью ребенка. Юбка ее, выпачканная грязью, порвана. Ребенок завернут в скатерть с пышными яркими цветами.
Миронов видел курносый нос ребенка и припухлые розовые губы, которые, старательно причмокивая, сосали грудь матери. На голове женщины была посеревшая от пыли батистовая косынка, и из-под нее выбивался тяжелый узел темных волос. Большие карие глаза женщины были устремлены вдаль.
Миронов не мог отвести взгляда от женщины. Она глянула на него усталыми глазами, и лицо ее еще более помрачнело.
К Миронову подошли женщины-беженки, многие с детьми на руках.
Молодая красивая женщина, докормив ребенка, обратилась к лейтенанту:
— Вы не могли бы помочь нашему горю?… — И она рассказала о налете фашистских самолетов, о том, как были перебиты лошади и ранены дети. И для большей убедительности добавила: — Я врач, жена командира-пограничника… Моя фамилия Аленцова. Нам хотя бы одну телегу с лошадью дли раненых детей.
— Погодите, я сейчас, — сказал лейтенант.
Женщины проводили его взглядами, полными надежд. Миронов вернулся к взводу и оглядел всех бойцов, пытаясь угадать, как отнесутся они к этой просьбе.
— Товарищи, — сказал он, — фашистские стервятники обстреляли беженцев. Убили лошадь… Женщины просят дать им лошадь с повозкой отвезти раненых детей…
— Дадим, — сказал Полагута.
— А своих тяжело раненных товарищей куда? — вздохнул боец Рукавишников. — Или в их телегу вместо лошадей впрягаться?
— Ты брось городить, — оборвал Подопрыгора. — Если надо, впряжемся…
— Отдать одна телега! — послышался голос Мурадьяна.
— Я тоже помогу нести, — уверенно сказала Наташа и этим вызвала улыбку бойцов.
Еж выжидательно поглядывал на Миронова.
— Товарищ лейтенант, разрешите до ближнего села. Я разыщу им лошадку с телегой. Для нужд войны, — подмигнул он.
— Товарищ Еж, если еще хоть раз услышу — отдам под суд. Понятно? Товарищ Полагута, передайте одну повозку с лошадью женщинам.
Беженцы встретили Полагуту тепло. Им хотелось сказать что-нибудь ласковое этому загорелому бойцу-богатырю. Некоторые плакали. Аленцова просила передать лейтенанту спасибо от женщин-матерей. Но в роту Полагута вернулся хмурым. Встреча с женщинами заставила его вспомнить об Аленке, детях, и тоска вновь охватила сердце.
Немного оставалось до Днепра. И с каждым километром мрачнели бронзовые, опаленные солнцем, выстеганные ветром лица бойцов. Украинцам Днепр был дорог как родная река, белорусам казалось, что он станет последним рубежом, куда ступит вражеская нога на их земле. Для русских, казаков, башкир, якутов Днепр был одним из рубежей, преграждавших путь к их территории, и для всех советских людей — к Москве.
…За Днепром, в Долгом Моху, проживала жена Андрея Алена с сыновьями-близнецами. Полагута глядел на всех каменно-мрачным взглядом. Он шел позади отделения и покрикивал на отстающих бойцов. Они молча подчинялись ему. Еж в тревоге за Андрея отстал и пошел рядом с ним, немного впереди. Он разгадал невеселые мысли товарища.
— Андрей, держись бодрей, — попробовал пошутить он, но так, чтобы никто из бойцов не слышал.
Правдюк подал команду на привал. Андрей и Еж легли в стороне на ярко-зеленом бархатистом лишайнике.
— Мягко, как на перине, — сказал Еж. — Теперь бы поснедать чего-нибудь. Люди по такой жаре больше пьют, а вот меня на жратву тянет.
— Спокойный ты человек, Ефим… Иной раз, правда, вспыхнешь, как спичка, и горишь вроде, да недолго. Мне бы нрав твой…
