В другое время Еж обязательно не упустил бы случая поспорить с Андреем и попытаться доказать ему обратное. Но сейчас ему было от души жаль товарища — он так тяжело переживал приближение к родным местам, и поэтому Еж сказал:
— Моя женушка тоже там с ребятней горе мыкает. Все мужики в армию ушли, пишет, что ее бригадиром в колхозе поставили. Она у меня крепкая баба, завернет дело круто, почище иного мужика. Хоть бы глазком на нее взглянуть. Страсть как соскучился! — Еж похлопал ладошкой по пыльным рыжим голенищам сапог, с тревогой глянул на отрывающуюся подошву, глубоко вздохнул, потом достал из кармана бечевку и подвязал подошву.
Опустив голову, Андрей сидел, отягощенный беспокойными думами.
— Тянет туда сердце да и только, — Андрей кивнул головой на восток. — Сам не знаю, почему оно так болит. Или что случилось дома? Попробовать отпроситься хоть на часок, да разве пустят? — безнадежно сказал он.
«А что, если самому уйти? — вдруг мелькнула мысль. — За Днепром ведь я каждую тропинку знаю. Да, но что подумают обо мне товарищи? Почуял медведь берлогу, за бабьим подолом прячется». А что-то там, внутри, так и мутило, так и подмывало, находя веские и убедительные оправдания. «Ну, заглянешь домой на часок-другой. Ведь не насовсем: поглядишь на их жизнь, и обратно. Что ж тут такого? Дома слабая женщина с двумя ребятишками. Надо ж сказать ей, чтоб уходила на Дон».
Еж услужливо протянул Андрею кисет с махоркой, тот резко оттолкнул его руку:
— Да отчепись ты со своим табаком!
Ефим молча скрутил цигарку обожженными, будто измазанными в дегте пальцами. Не спеша закурил и, щуря лукавые глаза, посоветовал:
— Ты бы спросился у лейтенанта — может, отпустит. Не к девкам же на гулянку, а к жене и детям.
И вдруг Еж ухмыльнулся:
— Чего в панику ударяться? Чем дальше немец в лес, тем больше дров. Разбросает он свои силы по нашим русским просторам необъятным, тут ему и капут.
— Капут-то капут, а я вот к дому уж подхожу. — И глаза Андрея помутнели от тоски. — Ты понимаешь? К дому. А там у меня двое ребят. Ты думаешь, легко это? Хорошо хоть, глухоманью идем, а то в глаза людям смотреть стыдно. Плюнут — и вытирать грех: заслужили. Народ, он по справедливости судит…
Тяжело переживал отход к Днепру и лейтенант Миронов. В одном селе его остановила колхозница, чем-то напоминавшая мать. Почерневшее лицо ее избороздили глубокие овражки морщин. И, глядя в эти исстрадавшиеся до пустоты глаза, Саша физически ощутил боль в сердце. Ему приятно было взять из ее огрубевших трудовых рук ломоть свежевыпеченного хлеба, пахнущего солнцем, дрожжами, и кружку молока, и в то же время он невольно чувствовал свою вину перед этой неизвестной женщиной. Вот он сейчас далеко от опасности, а может быть, в эту минуту ее сын, муж или брат умирает, согнувшись в три погибели в каком-то безвестном окопчике, и около него нет ни одного товарища, который мог бы передать последнее желание и по древнему человеческому обычаю закрыть его холодные веки, предать тело земле-матушке.
Пока он ел хлеб, торопливо запивая молоком, женщина пристально глядела на исхудавшего и почерневшего лейтенанта и, видно, вспоминала о чем-то, безмерно волнующем ее старое доброе сердце. На глаза ее навернулись росинки слез. Она торопливо смахнула их передником и проговорила со вздохом, идущим откуда-то из глубины сердца:
— А может, и мой вот так где… — и оборвала эту горькую мысль.
Сотни раз слышал это Миронов во всех деревнях, через которые ему довелось пройти отступая.
В такие тягостные минуты Саше хотелось одного: хоть чем-нибудь смягчить жестокое горе матери. Возможно, и его мать вот так же говорит какому-то командиру или бойцу. И Миронов ответил:
— Придет, мамаша, ваш сын. Непременно вернется…
А старуха мать, глядя на юное лицо лейтенанта, верила ему, потому что это было ее самое заветное человеческое желание.
Миронова вызвали в штаб полка и приказали вывести роту в резерв. В это время появился политрук Куранда. В карманах его гимнастерки блестели держатели трех авторучек, на животе висел планшет с блокнотом, — закрепленным резиновым кольцом. Поморцев упрекнул его, что он мало бывает в войсках и отирается в штабах. От него Куранда узнал о роте Миронова, удачно обеспечившей отход полка, и решил поехать «организовать» материал для газеты.
— Приветствую боевых однополчан! — потряс он рукой в воздухе, сверкая золотыми клыками, и обнял Миронова. — О вас там в дивизии все говорят, отличились. Молодцы, ребята! Геройский народ.
Миронов смущенно улыбался.
— Мне надо торопиться, Евгений Антонович…
— Давайте трогайте… Я кое с кем на ходу побеседую, материальчик в газету надо.
И рота двинулась в путь…
День был солнечный, жаркий, на небе ни облачка. Гимнастерки бойцов взмокли от пота. Дышать было трудно. Каждый нес оружие, был нагружен боеприпасами и мечтал о скором привале. Куранда отзывал бойцов в хвост колонны, задавал им вопросы и на ходу делал заметки. Дорога шла по открытой местности, и только справа и слева тянулись вдалеке кусты, местами переходящие в молодое редколесье.
