Женщина испуганно взглянула ка Харина, как бы прося защиты. А потом, поняв, что тот не намерен вмешиваться, гордо тряхнула головой, откинула назад волосы и шагнула навстречу комиссару.
Когда они отошли, комиссар спросил неожиданно:
— Вы смогли бы сейчас сделать операцию? Командир полка находится в тяжелом состоянии. Боюсь, у него началось заражение крови… Температура свыше сорока, часто теряет сознание.
Аленцова беспомощно развела руками:
— У меня особой никаких инструментов. И потом — серьезная операция в этих условиях…
— Но ведь вы советский врач. И когда речь идет о спасении жизни человека, надо из невозможного сделать возможное!
— Хорошо, постараюсь, но за успех ручаться не могу…
Аленцова бережно осмотрела раны на ногах Канашова, очистила их от гноя. Потом ее ланцет натолкнулся на один, второй, третий осколки. В заброшенной лесной сторожке, превратившейся в операционную, при свете керосиновой лампы она сделала под местным замораживанием две сложные операции обеих ног. Канашов часто впадал в беспамятство, бредил, метался, а когда закончились все его мучения, уснул как убитый.
На вторые сутки он проснулся и, вызвав Бурунова, потребовал продолжать путь.
— Я чувствую себя хорошо!
Но Аленцова сказала:
— Это совершенно невозможно! Ему надо еще полежать спокойно самое меньшее двое-трое суток.
И как ни сопротивлялся, как ни протестовал Канашов, Аленцова настояла на своем. Канашова оставили со взводом бойцов для охраны и трофейной автомашиной, а Бурунов повел полк дальше, на восток.
К концу дня Аленцова сидела у койки Канашова, перелистывая книгу.
Командир полка глядел, не отрываясь, на нее.
Неподалеку разорвалась граната, донеслось несколько винтовочных выстрелов. Аленцова вздрогнула. Дверь распахнулась, на пороге появился майор Харин.
— Нина Александровна, — сказал он, положив руку на ее плечо, — нас окружают немцы. Бежим скорее, у меня есть лошадь.
Канашов лежал спокойно, не подымая головы, будто все, что происходило за пределами этой избы, его совсем не касалось. Он не отрывал глаз от Аленцовой, но теперь в его взоре появилась мучительная тревога: как поступит она?
Обычно бледное лицо Аленцовой покрылось румянцем. Она встала с табурета, отведя руку Харина.
— Никуда я не пойду, Семен Григорьевич. Как я могу оставить тяжело раненного? — она кивнула головой на Канашова.
Харин растерянно посмотрел на нее. В избушку торопливо вошли два бойца. Они осторожно уложили Канашова на носилки.
Канашов взял руку Аленцовой.
— Спасибо вам!.. Садитесь в машину!
Но Харин сделал шаг вперед и хрипло проговорил:
— Нина Александровна поедет со мной, товарищ подполковник. Это моя жена…
Острая боль пронзила сердце Канашова, разлилась, казалось, по всему телу. Он почувствовал сильное головокружение и впал в беспамятство и уже не видел, как осуждающий и решительный взгляд Аленцовой остановил Харина. Не видел он и того, как женщина с презрением освободила локоть, за который поддерживал ее майор, и села в машину у изголовья Канашова. Харин, взбешенный и бессильный, грубо рванул дверцу машины и потряс пистолетом.
— Я требую выполнять мое приказание, товарищ Аленцова, иначе…
Он не договорил, так как врач захлопнул перед ним дверцу и требовательно крикнул шоферу:
— Трогайте машину!
За шумом мотора она не слышала выстрелов. Это стрелял Харин. Аленцова презрительно улыбнулась, увидав в дверке машины будто сверлом просверленную дыру. «Пулевая», — догадалась она и, стряхнув мелкую щепу с юбки, тут же забыла об этом уже не существующем для нее человеке. Ее обеспокоенный взгляд остановился на бледно-восковом лице Канашова. Самым приятным было то, что он ничего не знал. Ей не хотелось, чтобы он все это видел.
Слов нет, трудно выходить из окружения войскам, но еще тяжелее это делать отдельным раненым, физически беспомощным бойцам и небольшим группам. Постоянная опасность подстерегает их на каждом шагу, и, чтобы утолить голод и жажду, они нередко вынуждены рисковать собственной жизнью.
Прячась в лесах, без карты и компаса пробирались к своим войскам на восток двое: санинструктор Таланова, раненная осколком снаряда в голову, и редактор дивизионной газеты Куранда, раненный в обе ноги.
Таланова вытащила политрука с поля боя и доставила его в район дивизионного медицинского пункта, но он уже эвакуировался, и они попали в окружение. Осмотрев ранение на ногах политрука, Ляна убедилась, что кости не повреждены и Куранда вполне может потихоньку передвигаться. Одно ее беспокоило: раненый жаловался на нестерпимую боль.
Чтобы облегчить ему страдания, она смастерила из палок что-то вроде костылей и старалась как можно чаще делать привалы. Но все это мало помогало, и, пройдя в первый день не более пяти километров, политрук к вечеру сел и сказал, что никуда не пойдет, если даже ему будут угрожать немцы. Следующий день Таланова потратила на то, чтобы устроить раненого получше. Она перетащила его в овраг, натаскала сена и листьев и целый день не отходила от него, стараясь облегчить его мучения.
