Начальник штаба дивизии майор Харин отделил женщин. Они следовали на телеге: медсестры потому, что у обеих еще гноились открытые раны, Аленцова же была предельно истощена долгим скитанием в лесах. Харин объяснил Бурунову, что женщин он берет под свое наблюдение, поскольку они, по его мнению, подозрительны и за ними надо установить постоянный контроль. Но особенно вызывал у него опасение прихрамывающий, плотно сбитый, коренастый мужчина с круглым безбровым лицом, в крестьянских худых опорках, в грубой холщовой рубахе и лаптях. Он выдал себя за офицера-танкиста Кряжева. Харину не нравится, что он держит себя гордо, разговаривает, как с равным. Если бы у него была форма и знаки различия, майор бы его одернул и поставил на место. А так, какой с него спрос. Каждый вливающийся в полк может назвать себя хоть генералом. Пойди проверь! Харин попытался было пристращать этого танкиста-гордеца:
— С таким позорным клеймом, как плен, я бы молчал на твоем месте и делал то, что говорят поумнее тебя да постарше.
— Это клеймо, товарищ майор, кровью смыто… Дадут танк — опять пойдем.
— Не так-то легко смыть… Ишь ты каков! Как сказал, так и поверил. Может, ты где на печи с чужой бабой спал, а сейчас за героя себя выдаешь. Видали мы таких героев. Вот к своим выйдем, там разберемся, что ты за гусь.
В памяти Кряжева промелькнули тяжелые картины боев, гибель товарищей, ужасы немногих дней плена… Если бы только знал этот чванливый майор, как он рвался к своим!..
Харин по нескольку раз в день докладывал Бурунову свои малейшие подозрения о танкисте. Увидев как-то Кряжева в кругу бойцов, которые относились к нему доверчиво и любили его за рассказы о смелых боях наших танкистов в первые дни войны, Харин потребовал, чтобы комиссар занялся этим «подозрительным типом». «Он подбивает на что-то бойцов», — так он заявил Бурунову. Но Бурунову было не до отдельных личностей. Он выводил из окружения полк. И он ответил: «Погоди, майор, не торопись. Будет время, разберемся».
Физическое и моральное напряжение людей достигло предела. Еж жаловался идущему рядом Мурадьяну:
— Веришь, до того изголодался и истощал, что ребро за ребро цепляется…
У некоторых не сходило с лица выражение отчаяния и безнадежности. Каждый боец знал, что может внезапно начаться кровавая битва не на жизнь, а на смерть; и, прежде чем они соединятся со своими войсками, им придется прорывать не одно кольцо окружения. Были бойцы, которые, потеряв веру, спрашивали друг друга:
— Как думаешь, пройдем?
— Трудновато сказать, как оно выйдет…
И в этом ответе слышалась затаенная надежда и отчаяние.
— Ведь немец-то на машинах, а мы по болотам на своих на двоих. Трудно нам тягаться с ним.
Но были случаи и похуже, когда вспыхивало недовольство. И удивительно, в те минуты как из-под земли вырастал Бурунов. И откуда он только черпал свою недюжинную духовную силу! Властно светились его суровые и цепкие глаза, зорко наблюдающие за всем и за всеми. В эти дни бойцы говорили мало. Они шли молча, тяжело волоча налившиеся чугунной тяжестью ноги, шли по лесным тропам, глухим зарослям, топким болотам. Думалось: сбрось с себя хотя бы вещмешок, и можно идти еще долго. А тут, ко всему прочему, надо еще нести казавшееся неимоверно тяжелым оружие и патроны. Некоторые бойцы стали пререкаться с командирами, открыто выражая недовольство.
Началось все с того, что боец-пулеметчик попытался бросить станок от пулемета «максим», а Бурунов приказал ему перебраться со станком через болото. Тогда боец, бесшабашно махнув рукой, взвалил станок и, не приглядываясь к болоту, пошел напропалую, попал в трясину и утонул. Это и послужило толчком к недовольству. По рядам пошел ропот:
— Кто мы, люди или скоты? Гибни и то с ярмом на плечах?…
— Да в каких это законах писано, чтоб над людьми так измываться!
— Он-то погиб, не воротишь, а вот каково будет такая весть материнскому сердцу?
— Как же, братцы, дальше-то? Долго еще нам по лесам бирюками скитаться? Третьи сутки штаны из рук не выпускаю, — жаловался щупленький боец с редкими волосами на подбородке. — Бушует в животе от грибов. Что мы, свиньи, что ли, чтобы нечисть жрать всякую?
— Чем блукать без толку по лесу, лучше разойтись по домам, — робко предложил маленький клещеногий боец в широких, как юбка, шароварах. Его круглые юркие глазки быстро забегали по сторонам, ища у бойцов поддержки и сочувствия. Но кто-то спросил спокойным, вразумительным голосом:
— А куда домой-то, к немцу, что ли? По-видимому, родная деревня этого бойца осталась позади.
— Немец не волк, а ты не овца. Не бойся, не съест, — огрызнулся тот.
В разговор вмешались другие. Лес загудел от взволнованных голосов:
— И то правда!.. Чего без толку болота мерить, айда домой!
— В общем так! Кто по домам, пусть отходит ко мне. Хватит митинговать! Не время!
