Евгений бросил на нее счастливый взгляд и быстро вышел, унося с собой на перевязанной руке запах йода, еще недавно невыносимо противный, а теперь ставший для него самыми лучшими духами.
Письмо жены встревожило Русачева. Он почувствовал, что Марина Саввишна, что-то скрывая от него, неспроста так настойчиво расспрашивает о Жигуленко. И стало вдруг обидно. Неужто недоглядели, за Жигуленко с Ритой? Столько лет растили, любовались, надеялись видеть ее счастливой женой, матерью — и вот на тебе! Теперь она обесчещена, идет война, и неизвестно, чем все это кончится. А все Саввишна: «Пусть гуляет, дело молодое». Догулялась! И вечно эти женщины норовят себя умными перед мужчиной показать. И по службе-то неприятностей не оберешься, а тут еще семейные прибавились.
Русачев достал фотографию. Дочь и жена, обнявшись и нежно склонив головы, улыбались. Он тяжело вздохнул. Теперь не до улыбок. Придется откровенно поговорить с Жигуленко. Чего скрывать? Жаль, свадьбу не удалось сыграть. И Русачев горько признался себе, что он тормозил дело: «Не торопись, Саввишна, Успеется со свадьбами. Пусть получше приглядятся друг к другу». А может, вызвать Риту сюда? Приедет, так никуда не денется этот красавец. Привыкнут, и… и тогда все будет в порядке…
Русачев позвонил начальнику штаба:
— Вызови ко мне Жигуленко.
Через несколько минут перед комдивом стоял Жигуленко, Как всегда подтянутый, он сейчас держал себя настороженно. «Знает кошка, чье сало съела, — подумал Русачев. — Нажму по-военному — признается. А потом можно и помягче. Все же родственник теперь, негодник».
— Что там у тебя за шашни, лейтенант? — хитро прищурился он.
«Неужели про Ляну узнал?» — встревожился Жигуленко.
— Вишь, как глаза бегают… Значит, совесть нечиста. Какие у тебя с моей дочкой отношения? Только прямо говори, не крутись. Я ведь все знаю.
И вдруг Жигуленко как подменили. Взгляд острый, строгий, голова гордо откинута назад.
— Товарищ полковник, я отказываюсь вам докладывать. — Он сделал вперед шаг. — Это наше личное дело.
Русачева словно кнутом ударили. Кровь бросилась в лицо. «Этот щенок не хочет со мной говорить откровенно… Обесчестил дочь — и как с гуся вода…»
Комдив вскочил.
— Вон отсюда, мерзавец! Чтобы глаза мои больше не видели тебя! Пропадешь у меня на передовой, как собака.
Но Жигуленко вел себя спокойно, с достоинством. Русачев, захлебываясь, сыпал в его адрес отборными ругательствами, гневно тряс перед его лицом кулаками, а он стоял не шелохнувшись. А когда комдив, израсходовав запас крепких слов, стал понижать голос, он сказал:
— Прошу направить меня служить к Канашову. — И подумал: «Уж если сложить голову, так не из-за этого самодура».
С полудня до захода солнца взвод лейтенанта Миронова отражал атаки противника. Тревожные слухи ползли среди бойцов:
— Говорят, немецкие танки давно уже прорвались к Минску с юга. И чего мы сидим здесь?
— Видно, пропадать нам, ребята… Обойдет и подавит танками… Куда деваться-то? Топиться в реке? — говорили другие.
— Ну, чего разнылись? Пропадать, погибать! — возмутился Подопрыгора, заряжая пулемет. — Бабы вы, а не солдаты. Глядите, вон опять они зашевелились. Встречайте дорогих гостей, давненько не були, мабудь, заскучали по них.
Немцы снова поднялись в атаку. Впереди шли танки.
С тревогой поглядывал Миронов на опушку леса, куда уже давно должна была прибыть противотанковая батарея. Может, батарею перебросили в другое место? Что, если саперы не успеют подготовить к взрыву мосты через Свислочь?
У опушки леса задымилась дорога, и он увидел две артиллерийские упряжки, они тащили два орудия. «Обещали четыре! — с горечью подумал Миронов. — Только бы они успели открыть огонь». Артиллеристы не остановились на опушке, а, отцепив там орудия, выкатили их почти к берегу и сразу открыли огонь. И эти сорокапятимиллиметровые пушечки, кажущиеся игрушечными по сравнению со слоноподобными громадами — танками, подбили три из них. Но вскоре немецкие танкисты опомнились и открыли ответный огонь. Они не жалели снарядов. Одно наше орудие вместе с огневым расчетом было вскоре уничтожено, а у второго повреждено колесо.
Лейтенант-артиллерист прибежал к Миронову.
— Чего вы любуетесь? Видите, застряли, помогать надо.
— А какого черта вас несет в болото? Попробуйте теперь вытащить под огнем, — рассердился Миронов.
— Да если танки опять пойдут в атаку, вас всех подавят. — Миронов и сам хорошо знал это, но нестерпимо хотелось возразить этому самонадеянному лейтенанту.
— Тоже мне поддержка называется. Сулили батарею, дали две пушки. Одна разбита, а другую извольте вытаскивать на собственном горбу.
— Эх, ты! — оборвал его артиллерист. — Знал бы, что такого поддерживать, не гнал бы коней. Запалили двоих — подохли.
Миронову стало стыдно. Он послал бойцов помочь артиллеристам. А сам тревожно поглядывал в сторону, где копошились люди и кони. Ему кажется, что делают там все медленно, не так, как надо, и хочется пойти поглядеть, помочь словом и делом. Но уходить с наблюдательного пункта никак нельзя.
