Матери бережно несут, прижимая к груди, спящих детей — единственное оставшееся у них сокровище. В запавших от муки глазах еще не угасла надежда: обязательно должно случиться что-то такое, что остановит немцев, и тогда все беженцы вернутся к своим мирным очагам и опять займутся своей хлопотливой, незаметной работой. От постоянно висящей пыли и беспощадно палящего солнца лица людей покрылись густым, темным, как мазут, загаром, а белизна зубов и белков глаз подчеркивает его еще резче.
Люди идут молчаливо. О чем говорить? Все понятно и так… Они идут, а в сердце каждого горит ненависть к тем, кто нарушил их мирную жизнь. Каждый оценивает положение по-своему, но всех объединяет единое большое горе — война.
По пыльным, будто дымящимся дорогам отступает на восток полк Канашова. А вокруг все словно затаилось, чутко прислушиваясь к гулкому топоту красноармейских сапог, к тягучему, однотонному скрипу телег и гудению моторов. Листья покрыты толстым слоем пыли. Их не в силах пошевелить даже порыв ветра — они и тогда остаются безжизненными, словно на металлических венках. Раскаленную солнцем землю прорезали глубокие трещины-морщины, и кажется, земля жадно просит пить. Тягостно на душе от усталости, неизвестности и густого, пересыщенного пылью и духотой воздуха. Все замерло в ожидании чего-то недоброго. Ничто не радует. Все постыло.
Молчание в то время было, пожалуй, самой характерной чертой всех, кто отступал в составе войск или уходил как беженцы на восток. Порой казалось: идешь среди глухонемых. И Миронов, желая проверить себя, действительно ли он способен говорить, едва слышно повторял с детства знакомые слова: «земля», «солнце», «дорога», «Родина», «товарищ», или изредка подавал команды: «подтянуться», «ускорить шаг». Никто из бойцов, идущих в строю, казалось, не воспринимал эти приказания сознательно, а выполнял механически, то ускоряя, то замедляя шаг, то грузно опускаясь во время привала на раскаленную солнцем землю, стараясь при этом не встречаться взглядом ни с командиром, ни с товарищами.
— Муторно. что-то на душе, — признался Андрей и махнул рукой, будто хотел сказать Ежу: «Не тревожь ты меня, дай мне побыть с самим собой наедине».
Необычно молчаливый в тот день Еж с готовностью отозвался:
— Никто ни черта толком не знает, а слухи ползут да ползут… Вечером, когда в Зябличках привал делали, я слышал, Смоленск немцы забрали и Гитлер пригрозил, будто разбомбит Москву дотла.
Андрей, понуро шагавший, остро глянул на Ефима:
— Не так-то просто Смоленск забрать. А про Москву немец хвастает… Думает страху на народ нагнать.
Ефим покосился на Андрея.
— Сам знаешь, худые вести не лежат на месте. Да я что, я только тебе сказал, чудак ты…
Впереди взвода шел лейтенант Миронов. И у него были сейчас невеселые мысли, хотя внешне он выглядел спокойным. Отступление угнетало не только физически, но и морально. Было совершенно непонятно, почему мы, имея такую сильную армию, отступаем. Вот уже третьи сутки, как идет полк по проселочным дорогам на восток.
И когда он проходит через села, на них неприветливо смотрят местные жители. «Опять уходите, бросаете нас», — говорят их взгляды, в которых светится укор. И объясняют отступление по-своему: значит, немец сильнее.
По мнению Миронова, лучше вести бой даже на невыгодных рубежах, чем отходить без боя: отступление разлагающе действует на солдат — дисциплину теперь нередко приходилось сохранять не столько убеждением, сколько принуждением.
Боец Бублик растер ноги и без разрешения покинул строй. В селе Гутово два новых бойца из минского пополнения — Дженалиев и Чмыхало — забыли на привале свои противогазы, а вернее всего — умышленно бросили их. Боец Чайко заболел расстройством желудка, напившись без разрешения воды из лесного озера. Бывало много и более мелких проступков. Они совершались ежедневно, ежечасно, и предотвратить их было невозможно.
А сколько разных вопросов возникало у подчиненных! Всех интересовало, как идет война, где действуют наши войска, что делается на границе. А откуда он, лейтенант Миронов, знает обо всем этом, если нет ни радио, ни газет? А тут еще после ночной бомбежки комбат Аржанцев принял решение — во избежание излишних потерь совершать марш каждой ротой самостоятельно, и они совсем оторвались от своих войск.
Несмотря на тяжелые минуты отступления и изнурительный марш, одно подбадривало Миронова — среди людей его взвода не было дезертирства. В душе он даже гордился этим. На марше Миронов всегда шел впереди взвода, а сзади следовал один из командиров отделения, как он называл, «ответственный замыкающий».
Привал сделали неподалеку от небольшой, затерявшейся в лесах деревушки. У Миронова в этом пункте кончалась карта, и дальше предстояло идти по маршруту, вехами которого служили в основном населенные пункты и высоты. Для разведки маршрута он выслал вперед Полагуту.
Андрей направился на северо-восток. Шел и смотрел на черную тучу. Она, как огромный камень-валун, провисая, давила на горизонт, и он сочился узкой полосой кровоточащего заката.
