Банкер, его заместитель Чарльз Ш. Уайтхаус, генерал Абрамс и я встретились вскоре после нашего прибытия в маленькой библиотеке скромной резиденции посла, выбранной не за ее элегантность, а за ее расположение окнами на тупиковую улицу, что увеличивало безопасность. Это была моя первая возможность показать Банкеру и его коллегам нынешний проект соглашения. По мнению Банкера, проект превзошел то, что он полагал достижимым. Даже меньше достигнутого было бы с практической и моральной точек зрения вполне оправданно. Его мнение разделил генерал Абрамс. Эйб вторил сказанное Никсону: не будет никакой пользы от ведущихся нынешними темпами боевых действий при продлении их еще на год – добавив, что, если мы уменьшим наши усилия, выведя войска усиления, условия вполне могут ухудшиться. Он сообщил тревожные новости о том, что северные вьетнамцы развернули наступательную активность «высокой степени», особенно вокруг Сайгона, явно пытаясь (о чем я настаивал, чтобы Сайгон предпринял) захватить как можно больше территории до наступления прекращения огня. Абрамс полагал, что это наступление будет беспокойным, но также что его можно будет остановить без значительной утраты территории.
Чарльз Уайтхаус был единственным присутствующим, кто высказал слова предостережения. Он разделял мнение своих коллег о соглашении, но он сомневался в том, что Нгуен Ван Тхиеу примет его до наших выборов. Для Сайгона перерезать связывающую его с Соединенными Штатами пуповину означало бы нанесение тяжелого психологического удара. Тхиеу понадобятся многие недели для того, чтобы подготовить себя и свой народ к этому. Каковы бы ни были условия, Тхиеу станет увиливать и тянуть как можно дольше. Уайтхаус попал прямо в точку.
Я также проконсультировался с Филом Хабибом, нашим послом в Корее, которого попросил присоединиться ко мне в Сайгоне. Мнение Хабиба много значило для меня. Родился в Бруклине, ливанского происхождения, учился в Университете Айдахо, он был антиподом общественного стереотипа элегантного, чрезвычайно благородного сотрудника внешнеполитической службы. Он был грубоватым, прямолинейным, откровенным, настолько далеким от представления о деловом человеке в брюках в полоску, насколько это было возможно. Он работал во Вьетнаме или имел дело с вьетнамскими проблемами примерно лет десять. Он был заместителем посла при ряде послов на парижских мирных переговорах и единственным, кто создавал элемент преемственности в делегации. Он подобрал большую часть преданных молодых дипломатов, которые работали в провинциях Южного Вьетнама. Человек высокой честности, он испытал и взлеты, и падения, переходил от обнадеживающего идеализма к безысходному отчаянию. Он хотел, чтобы мы покинули кладбище надежд, но с достоинством. Он считал своим долгом перед внешнеполитической службой и коллегами прекратить войну в соответствии с нашими международными обязательствами. Он всегда настаивал на проявлении гибкости, но также и реализма, на серьезных переговорах, но не капитуляции, скрытой или в иной форме. Он должен разъяснить это соглашение Южной Корее, союзнику, который направил 50 тысяч военнослужащих во Вьетнам и чья безопасность тоже зависела от уверенности в нашей надежности. Сам он был в восхищении от проекта соглашения; тот оказался выше всех его самых больших ожиданий. Он будет рассматриваться как победа нашими корейскими союзниками. На этом каждый американский высокопоставленный представитель, знакомый с переговорами и с вьетнамскими делами, одобрил наши усилия.
Если бы Нгуен Ван Тхиеу был способен заставить себя сказать, даже в приватном порядке, то, что обрисовал Уайтхаус, можно было бы избежать многих потрясений следующих нескольких недель. Если бы мы сразу поняли, что Тхиеу возражает не против каких-то конкретных условий, а против самого
