Таков был контекст, без всякого сомнения, двух самых неудачных встреч, которые когда-либо состоялись у Никсона с иностранными руководителями, – его беседы 4 и 5 ноября с премьер-министром Индирой Ганди. Дело было не в том, что участники были настроены воинственно, или что взяли невежливый тон. На самом деле они старательно придерживались условностей, приличествующих таким встречам. Главы правительств редко открыто выражают свои разногласия. Они совершенно не хотят закреплять тупик, из которого у них нет намерения выбраться, – это было бы равнозначно признанию либо отсутствия опыта ведения переговоров, либо нерешительного поведения. Неспособность глав правительств прийти к единству мнений имеет тенденцию найти свое отражение в монологах, которые не имеют отношения к тому, что было сказано противоположной стороной и в многозначительных паузах молчания, во время которых обе стороны, несомненно, обдумывают политические последствия складывающегося тупика. Или еще так, – как это случилось во время переговоров между Никсоном и Ганди, – ключевой вопрос и вовсе был отложен.
Президент и премьер-министр сидели в двух креслах с подголовниками по обе стороны от камина в Овальном кабинете, далее расположились глава секретариата кабинета министров П. Н. Хаксар и я на диванах, стоящих рядом с каждым креслом. После того как фотокорреспонденты сделали спешно свои снимки и были выдворены из кабинета, г-жа Ганди начала с высказывания своего восхищения по поводу того, как Никсон решал дела с Вьетнамом, и с китайской инициативой с видом профессора, расхваливающего слегка отстающего студента. Ее похвала утратила какую-то часть лоска, когда она самодовольно выразила удовлетворение тем, что с Китаем Никсон сделал то, что Индия рекомендовала в течение последнего десятилетия. Никсон реагировал с вежливостью пьяного человека, что говорило тем, кто знал его, что его возмущение и обида находятся под контролем только благодаря его нежеланию втягиваться в прямые разногласия.
Никсон не обратил внимания на снисходительную манеру г-жи Ганди. После ее ухода он стал издеваться над ее морализаторством, которое считал тем более раздражающим, что, как он подозревал, в достижении своих целей она фактически испытывает даже еще меньше угрызений совести, чем он. Он считал ее в действительности хладнокровным проводником силовой политики. 11 августа Никсон признался на заседании старшей группы анализа, что на месте г-жи Ганди он, наверное, проводил бы аналогичный курс. Но он не был на ее месте – и в силу этого пытался выиграть время. Он, как и я, хотел избежать столкновения, потому что знал, что война, какой бы она ни была, поставит под угрозу наш геополитический план, и мы оба пришли к выводу о неизбежности автономии Восточного Пакистана, но, может быть, через несколько более длинный отрезок времени, чем предполагала Индия. (Фактически Индия никогда не предлагала конкретный график, постоянно намекая, что вчера уже было поздно.)
Г-жа Ганди, которая была настолько важной, насколько и снисходительной, не питала иллюзий по поводу того, на что был способен Никсон. Она сталкивалась со своими противоречивыми видами прессинга. Ее парламент, через две недели начинающий очередную сессию, жаждал крови. Хотя она сама внесла немало в атмосферу кризиса, к этому времени он приобрел уже собственный стартовый момент, который, если она не овладеет им, мог бы подмять ее саму. Неприязнь к Никсону, выраженная в ледяной формальности ее манер, была, вероятно, осложнена нелегким признанием того, что этот человек, которого все ее воспитание вынуждало презирать, воспринимал международные отношения в манере, неприятно близкой к ее собственной. Это не означало, что она лицемерила, как считал Никсон. Это предполагало, что она осознавала пропасть, существовавшую между ее действиями и ее ценностями. Скорее, для нее ее интерес и ее ценности были неразделимы.
