Во время боя водителю тяжелого танка оторвало голову. Танк пошел сам, так как мертвый водитель жал ногой на акселератор. Танк пошел лесом, ломая деревья, он дошел до нашего села и остановился. В нем сидел водитель без головы.
Рассказ бригадного комиссара. Техник-интендант 2-го ранга, недавно вышедший из окружения, вдруг по непонятной причине заподозрил в шпионаже зашедших к нему в хату командира и комиссара стрелкового полка, расстрелял их у себя во дворе, забрал их вещи и деньги, а тела закопал в сарае. Этого техника-интенданта расстреляли перед строем командного состава дивизии, его застрелил старейший по возрасту, полковник.
Дед с почты. Широкий, белобородый, с сильным, низким и мрачным голосом, могучий дед. Он говорит, насупясь: «У меня два сына полковника», и кричит девочке, выносящей мешки почты: «Маруська, гатуй! (готовь)». От этого «гатуй» стекла дрожат.
У старухи три сына немые, все три парикмахеры. «Старшему полсотни годов. Дерутся — ужас. Верещат, как кони, чуть що — схватил нож и летыть».
В группе Ермакова. Деревня Пустогород. Политотдел. Девушка красавица, еврейка, вырвавшаяся от немцев, у нее яркие, совершенно безумные глаза.
Ночью в хате разведотдела идет допрос мотоциклиста. Он австриец, высокий, красивый, всех восхищает его плащ, длинный, мягкий, стального цвета, все его щупают, покачивают головами; смысл таков: воюй после этого с ними, при таких плащах у них и самолеты соответствующие. Переводчиком еврей, полуграмотный, он говорит по-еврейски, австриец бормочет по-своему, оба от желания понять друг друга вспотели, но и только — допрос двигается с трудом. Австриец, ударяя себя в грудь, оглядываясь на двери, рассказывает о том, что он видел концентрацию танков Гудериана в нашем районе, огромное количество — 500! «Тут, тут, вот здесь, рядом с вами», — и он показывает рукой, как близко от нас все это. «Что он говорит?» — нетерпеливо спрашивает разведывательный начальник. Переводчик смущенно пожимает плечами: «Какие-то танки он видел, до пятисот штук». «Да ну его, пусть подробно назовет пункты, через которые везли его часть из Германии на фронт», — заглядывая в вопросник, говорит разведдеятель. Ох, квалификация…
Ночевка в доме учительниц. Интеллигентная квартира — книги, которые читал, с которыми связано детство, школьные годы: Брэм, Неймаер, «История земли», Белинский. И вещи детства: пепельницы из раковин, альбомы и раковины, которые гудят, когда к ним прикладываешь ухо, стенные часы, пальма в кадушке, обезьяны, вырезанные китайцами из розового камня. А немцы в пятнадцати километрах. Учительницы старухи поят нас молоком, но мы чувствуем их холод, они к нам относятся, как к ночевщикам, их мысли о новых, постоянных жильцах. Ночью меня и Коломейцева вдруг охватывает безумная тревога, мы проснулись, как по команде, и, одевшись, вышли на двор, долго молча слушаем — запад тих.
Едем — пустые дороги, всюду нарыты окопы, огромные рвы, оборона, противотанковые препятствия и ни одного бойца, пусто. Тихо и пусто, но много жути в этой тишине и осеннем покое.
Севск. Нам рассказывают, что здесь вчера был немецкий броневик, вышли два офицера, посмотрели и уехали. Ведь это глубокий тыл. Играли в дурачка; в семье девушка Зоя, красивая, умная, с сильным характером. Здесь мы почувствовали, не как у учительниц, что нас любят, что мы не ночевщики, а сыновья и братья. Переночевав, двинулись.
На дороге стоит немецкий броневик. Парнишка с кубарем усаживается. «Вас ведь подобьют?» «Кто? Немцы за своего примут, а свои увидят разбегутся». И поехал. Невеселые шутки.
Небо стало немецким, наших неделями не видно.
Старик говорит: «Вы откуда отступаете?»
Хитрый Митрий — помер, а глядит.
Маляры, каменщики, сердясь на заказчика, замуровывают в стену яйцо, либо коробочку с тараканами (положив в эту коробочку отрубей для пищи) яйцо воняет, а тараканы верещат, все это беспокоит хозяев.
