Красноармейцы показали полную зрелость русского народного духа.
Я был в старую войну ефрейтором. Убил 22 немца.
Кто хочет умереть? Никто особенно не хочет.
Еременко по телефону:
«Артиллерия должна быть, как коршун на поле боя».
Мне предлагал Хрущев минировать. Я звоню Сталину. Он: «Зачем?»
Я: «Я Сталинграда не дам, мне не хочется минировать».
Сталин: «Гони их к… матери».
Я страшно жестоко тут поступал: «Расстрелять на месте». Мы здесь создали 30 полков ПТО артиллерии («Баррикады»).
Централизованное управление артиллерией — 2 армейских и 1 фронтовую.
Группы АДД (дальнего действия).
2 полка — тяжелых минометов.
Я сосредоточивал на километр — 220 пушек.
Чуянов — ни… не знает.
Мы выдержали на огне, на людях. А укрепления…
Я румын отогнал.
Авиации нашей мало было.
Дальнобойная авиация сыграла большую роль. У меня было 100 самолетов.
Красноармеец:
«Я вас узнал, товарищ командующий». Он мне рассказал, где он был, где воевал, сколько убил немцев.
У молодежи мало опыта житейского, они, как дети: куда пошлют, там и умрут.
Самый умный боец — 25–30 лет.
А более старшего возраста — «не совсем здоров, семья его мучает». Меня нога сильно мучает.
Под Смоленском страшное напряжение, потом Брянский.
Я пять дней на северо-западе не ложился спать.
Прямо пот выступал, он давит, а войска поставили глупо, мне жарко было.
Я очень здоровый.
Я уже спокоен, все организовал, подготовил; ложусь спать. Само пойдет.
Я 2–3 дня готовлю, а потом ложусь спать.
Когда обстановка требует, я по 3–4 дня не ложусь спать.
Когда в Сталинграде наша артиллерия накрывает своих, красноармейцы горько шутят: «Вот и дождались второго фронта, открыли».
У-2 сбрасывают продукты нашим войскам ночью. Мы обозначаем передний край плошками, которые зажигают на дне окопов. Командир роты Хренников забыл обозначить передний край, вдруг из тьмы небес хриплый голос: «Эй, хрен, ты скоро зажжешь плошки?» — Летчик с выключенным мотором. Хренников говорит, что на него это произвело страшное впечатление. Этот голос с неба, назвавший его фамилию.
Разговор красноармейцев, идущих к переправе.
Один: «Давно уж горячей пищи не кушал».
Второй: «Крови попьем там горячей своей».
Родимцев: «Ну что ж там, все родину защищают, а мы воюем».
С-т Титов и л-т Ковтушенко прошли по льду в ночь с 16-го на 17-е, по льду в 3 см — саперно-инженерного батальона.
Соревновались два берега: кто скорее проложит дорожку — выиграл левый берег.
Переправа. Лодку пробило. Она везла муку. Боец Воронин не растерялся высыпал из одного мешка муку, мешком заткнул дыру, а другие дыры обмазывал образовавшимся клейстером. Лодку пробило, в ней 77 отверстий — боец за день залатал все 77 дыр.
Ночь при луне, переход, лед постреливает, то светло, то облака.
Ген. Чуйков:
«Сталинград — это слава русской пехоты. Пехота победила весь арсенал немецкой техники.
„Волтузка“, „волтузить“.
Отступление гибель.
Ты отступишь — тебя расстреляют. Я отступлю — меня расстреляют.
Нигде так не пользовались оружием ближнего боя.
Перестали бояться танков. Когда била авиация, немцы и наши бежали навстречу друг другу и прятались в одни ямы.
Немцы пробовали вбивать клинья, но мы им показывали клинья!
Они начали играть па гармошках губных и танцевать. Ну, мы им показали гармошки.
Радиоаппаратура не работала от бомбежки, сотрясалась эмульсия в лампах.
Сидишь в блиндаже, гула нет, а в ушах иголки.
Посуда на столе рассыпалась.
Самое тяжелое чувство: где-то трещит, все грохочет, посылаешь офицера связи, и его убивает.
Вот тогда весь дрожишь от напряжения.
Нефть течет потоками через КП к Волге и вспыхивающая Волга. Мы в 15 метрах от Волги. Уйти — нарушить связь, остаться — Волга горит. Выход был к противнику только.
Немцу, должно быть, говорили, что штаб здесь, но он, должно быть, не верил этому.
Пресса дразнила Гитлера, а мы ужасались. Сидели, знали, чувствовали, что Гитлер бросил главные силы.
Еременко, Хрущев мне сказали: — Надо отстоять Сталинград. Как ты смотришь?
— Есть, слушаюсь.
— Нет, мало слушаться, как ты смотришь?
— Это значит: умереть — умрем.
Первая задача: надо внушить командирам, что не так страшен черт, как его малюют.
Паникеры знали: пощады не будет.
Бойцы знали: попал сюда, отсюда не уйдешь. Или голова будет отбита, или без ног.
Ну, еще русский задор.
Мы шли во встречный бой.
Когда он уставал атаковать, атаковали мы.
Политработа — все только нацелено на задачу, и все вместе с бойцами. „Изматы“ — коммунизм, национализм, мы этим не занимались.
Боец пробыл три дня — уже старожилом себя считал. Здесь жили люди один день.
(О стойкости. Я говорю о чуде стойкости, что я не понимаю, как бегавшие раньше стали стойкими.)
Чуйков: „Представьте себе, я сам этого до конца не понимаю“.
Каждый знал, что убежавших будут стрелять на месте, это страшней немцев.
Немцы врали, что взяли Сталинград. Были случаи, когда немцы приезжали за хлебом и яйцами в город и попадали в плен.
Вредно переоценивать противника, но недооценивать его — опасно.
Немецкая атака: все вжать в землю, пустить танки, и после этой дикой волтузки наша бессмертная пехота выходила из земли и отсекала их пехоту от танков.
