Он нас привез на остров, говорит: „Мне своя жизнь дороже“. Мы его матом крыть, знали бы мотор, мы б его спешили. Нас обратно не везут, говорят, вы дезертиры с фронта. Пришлось на хитрость идти, перевязали себя. Змеев, тот ногу перевязал, палку взял. Доложили комиссару. Нас выстроили, весь батальон. Комиссар зачел приговор. А он плохо себя держал — плакал, просился на позицию. Но из него уже плохой защитник, он говорил, что немцу передается. У меня чувство такое было, что если б у меня воля была — я б его растерзал без этого приговора. Потом комиссар сказал: „Кто его пристрелит?“ Я вышел из строя, он пал. Я взял у товарища винтовку и пристрелил его.
— Жалели его?
— Да какая тут жалость.
28 августа вечером прислали повестку. Я вообще мало пью, не привык.
Писать много не приходится: „пока жив“, прошу, чтобы описали, как справляется дом.
Ребятишки небалованные, не знаю, как без меня, а при мне хорошо помогали.
Работы много — приходится работать день и ночь.
Лен самая работная культура — прополка, вторичная прополка, теребят его рукой, ставят в бабки высыхать, а потом околачивают его, разостлать нужно, потом поднять его…
В общем, здесь работа полегче, хотя, когда мост делали, то трое суток не спали.
Заготовили дерева на каждый такой плот, три поперечины, порода — елки, сосны; таких плотов 65. Посредине трос цинковый, а потом планками — плот к плоту; вдоль берега строили, а потом пустили; вода его стала заносить, а когда дошел до середины, якорь спустили — в 260 килограммов, шесть человек несли этот якорь на понтон.
Мост покрыли тесом, а под него вспомогательные бревна подводили.
Зенитки плохо работают, я видел — только три самолета сбили. Похвалить нельзя зенитки.
Поустанешь как следует — и спишь. День не поспишь, другой все равно уснешь.
Меня пилотка спасла.
Вздумывается, что сон досадил нам. Вот ездил на пристань — как причал делали новый, вспоминали, что, как зайцы, бегали из-за него.
Меня дети слушаются, бывает, что строгонько с ними, без этого нельзя.
Если слабо пустить, то будет плохо — и дома и на войне.
Я в колхозе не последний был — работал я честно, хорошо.
Народ на меня обижался, кого заставлял работать, зато к 25 августа мы всю уборку кончали, весь обмолот. Лодырь обижался, труженик — не обижался.
Кассиром я был, когда перебрался в соседний район. Тысяч 15, а то и побольше бывало.
Я был и бригадиром на сплавных работах, люди меня знали хорошо.
И в армию ушел, все сдал — должником не остался. Убьют — за мной долгов не останется.
Рыбу мы ловим, ее немец для нас глушит.
Я поймал стерлядь одну, а потом еще — по-нашему язь называется. Сварили уху.
Образование у меня — 3 зимы ходил в школу».
Чехов Анатолий Иванович: (1923 года. Родился на Бондюжском хим. заводе, на Каме. Отец — рабочий, мать — работает на заводе.)
«В Казань приехал в 1931 г., доучился до 7-го класса. Отец запил, бросил мать, осталось 2 сестренки и мать. Пришлось уйти из школы, хотя учился отличником. Географию любил очень, но пришлось бросить.
Проработал на кинопленке и стал жестянщиком, потом на автоген. сварке, потом в гараже стал электриком, газосварщиком, аккумуляторщиком. Я один был по всем специальностям. Пришла повестка 29 марта 1942 г., попросился добровольцем в школу снайперов.
Вообще я в детстве никогда не стрелял, даже из рогатки. Первый опыт из мелкокалиберной винтовки, выбил 9 очей из 50 возможных, и лейтенант разозлился: „По всем предметам отлично, а по стрельбе плохо, ничего из тебя не выйдет“. Но я не стал расстраиваться, взялся изучать теорию боевую, оружие. Первый опыт из боевой винтовки — в грудку, в головку. Давали 3 патрона — и я поразил. И с тех пор стал отличником. Попросился я добровольцем.
Захотелось мне быть таким человеком, который сам уничтожает врага.
Захотелось после того, как почитал газету. Хотелось быть знаменитым.
Я научился определять расстояние на глаз, без оптического прибора.
Подойдешь — ошибся на 2–3 метра.
Применение к местности:
Всмотрись, назначь ориентиры, заранее определи расстояние, тогда, как только появится противник, сразу повернул дистанционный маховичок и стреляй (толково рассказал, как приподнимается пенек, для чего служат горизонтальные нити).
Я вижу в оптический прицел, он четырехкратный, там 9 линз, оптически устроен, все увеличивается. Человека видно совершенно, как он себя чувствует, что собирается делать.
Сначала я был инструктор, сержант, учил я людей и снайперской стрельбе, и винтовке, и автомату, и гранате. Уж так получилось, что и на заводе и здесь я овладевал разной техникой легко.
Мои любимые книги? Я вообще мало читал. Отец напьется пьяным, разгонит всю семью, даже, бывало, уроков не учил. Своего уголочка у меня не было.
15-го утром я пошел в наступление.
Наступал я на Мамаев курган.
От своего взвода я оторвался влево. И у меня появилось чувство, что это не война, а просто я учу свое отделение, как надо маскироваться на местности, как стрелять.
С криком „Ур-р-ра!“ пробежали метров двести.
